Как, как — вот так. Все крутились, кто как может, и жили неплохо, очень пьяно, дружно и весело, с уверенностью в завтрашнем дне, в достойной жизни пенсионера, в предсказуемых обстоятельствах — в уютном мещанском мирке с его мелкими радостями и бедами, с засоренными идеологическими штампами мозгами («советский человек — это звучит гордо»), в повседневной беготне «чтоб все было, как у людей» — унизительной, если разобраться. Кто-то устраивал личный достаток, забивая квартиры как символом достатка коврами, хрусталем и ненужными книгами, которые годами пылились на полках. Кто-то двигал науку и прогресс человечества, используя возможности государства сосредоточивать на нужном направлении серьезные силы и средства. По крайней мере, так объяснял мне мой дед, сыгравший не последнюю роль в создании ТУ-144 и ТУ-154 (закрытая Ленинская премия 1980 года).
Вражьи голоса источали свой яд, пытаясь «открыть нам глаза». Большинству — не без оснований — монотонный бубнеж из радиоприемника под скрипы глушилок казался происками империалистов. Куда больше в озлоблении народа, в его отвращении от клятых коммуняк наделала антиалкогольная кампания Лигачева, превратившая спокойных людей в озверевшую толпу у входа в винный магазин.
Сегодня я далек от обожествления «совка». Да-да, я использую это презрительное название, потому что отчетливо вижу коренные недостатки, глубинные противоречия и порою звериную сущность социалистической системы. Я верю ныне в частную собственность, мощный потенциал рыночной экономики и преимущества ссудного капитала. Да что там говорить — не слепо верю, а давно на собственной шкуре проверил и убедился в этих столпах капитализма. Но я одновременно стараюсь быть объективным и признаю многие достижения СССР.
Союз Советских Социалистических Республик — это целый мир, цивилизация. Особая экономическая система, которую целенаправленно разрушал Госплан[8], и он же стимулировал стройку таких объектов, которые до сих пор нас кормят, поят, греют, возят и освещают; своя надстройка со вставшими на ремонт социальными лифтами в эпоху застоя; своя идеология, превращенная с тяжелой руки Иосифа Сталина в веру, которую требовалось принять не умом, а сердцем; своя культура, подарившая нам убогие книги, пылившиеся в магазинах, фильмы, провалившиеся в прокате, и музыку, от которой не было спасения, но и нетленные шедевры и великие имена, которыми гордимся и мы, и будут гордиться наши дети.
СССР — это страна тотальных запретов. Запрет — оружие труса. Конечно, запрет запрету рознь, общество не способно самоорганизоваться без ограничений. Но принцип «все, что не разрешено, запрещено» — последнее прибежище слабака. Не можешь победить — запрети! Когда Горбачев с подачи Александра Яковлева провозгласил: «Все, что не запрещено, разрешено», — общественный мозг взорвался. Правда можно? И нам за это ничего не будет?
Кругом реяли красные флаги, огромные транспаранты перекрывали половину окон в домах на центральных проспектах, а на подъезде к Новодевичьему кладбищу нас приветствовал с билборда Ленин: «Верной дорогой идете, товарищи!». Степень окружающего абсурда зашкаливала до той степени, что воспринималась как норма. Громкие лозунги и формульные славословия с трибун вызывали усмешку. В колонны строились по привычке, а не по зову души, на партсобрания ходили, как повинность отбывали, в Сибирь ехали не за туманом, а за длинным рублем. Если нужно было кого-то обличить, осудить, вывести на чистую воду, делали это на автомате, без прежнего огонька и ярости, как было, когда громили генетиков или топтали Бориса Пастернака. Одним словом — застой.
Не успел я поступить в МГУ, как меня тут же припахали к участию в ноябрьской демонстрации как вожака растерянной кучки студентов. Провели со скрипом и стонами пару репетиций на огромной асфальтовой площадке в Лужниках за Ярмаркой, худо-бедно научили держать строй, правильно поворачивать, где нужно, и кричать, когда скажут. Потом был генеральный прогон на вечерней Красной площади. Весело не было, было нудно-тоскливо, а порой противно: мне приходилось стращать моих «овечек» карами комсомольскими.
Накануне седьмого ноября я отправился к своему дядьке на дачу. Веселый и беззаботный, редкая душа компании, Мишук постоянно собирал у себя народ, чтобы славно напиться. Его кредо — «лечу к тебе на крылышках любви», звучавшее, стоило ему услышать, что у кого-то завелась бутылочка горячительного. Мы считали друг друга (и считаем до сих пор) братьями, разрыв в возрасте позволял: он окончил истфак МГУ накануне моего поступления. Как обычно, было много портвейна и мало еды, и я крепко набрался, хотя и пытался спасти положение, приготовив тазик оливье на всю компанию.
Утро главного праздника страны выдалось хмурым, под стать моему настроению и состоянию. Чудом не проспав, я добрался до подземного перехода, где был выход в Александровский сад и где была назначена точка встречи. И так бледный, я натурально позеленел, когда группа меня встретила оглушающим известием: