Джихангир пригласил меня отобедать с ним. Нас обучают искусству светской беседы, но должен признать, что нервничал перед беседой с настолько высокородным человеком. Оказалось, что я волновался понапрасну. Принц быстро сделал так, что я почувствовал себя в своей тарелке. Думаю, болезнь, испортившая его позвоночник и ногу, как-то повлияла и на его ум. Он человек непростой, но его совершенно не волнуют дела государственной значимости, хотя он правитель провинции и может унаследовать трон Османов. Он много говорил о своем старшем сводном брате Мустафе, наиболее вероятном наследнике, который в тот момент был правителем Манисы. Джихангир его боготворил и рассказал мне много историй из их детства, проведенного в серале, да и вообще говорил в основном он, а не я. Признаюсь, что меня немного отвлекал роскошный стол, накрытый для нас. Все чудесные ароматы дворцовой кухни, об источниках которых я многие годы мог лишь догадываться, внезапно обрели форму на столе принца. Нам прислуживали слуги и пажи вроде меня, которые теперь пытались подольститься ко мне – простому мальчишке из Венеции (прости меня, но, если постоянно врешь, нужно повторять ложь как можно чаще)! – не меньше, чем к самому принцу. Я сидел на подушках из красной кожи, а мою салфетку окаймляла золотая бахрома! Стол был уставлен чашами с виноградом, персиками и медовыми дынями. Я съел приличное количество фруктов, дымящегося жареного барашка и целого голубя в соусе, а еще три порции сладкого батата. На десерт подали лед с фруктовым соком. Его делают из снега, который привозят на верблюдах с горы Олимп и хранят в огромных подвалах дворца. Следующую ночь я провел без сна. Меня рвало от изобилия, к которому мой желудок не привык, но даже это не испортило мне удовольствия от такой трапезы!
За столом у меня была возможность разглядеть принца, пусть и украдкой. Черты лица нельзя назвать ни правильными, ни красивыми, но вполне приятными. Кожа имела сероватый оттенок. Джихангир часто улыбался моим простым словам, сказкам или остротам. Это удивило меня, потому что улыбаются в серале не часто, здесь основной добродетелью считается суровость.
Потом он достал книгу и попросил меня почитать. Это был сборник басен на турецком. Этот язык не доставлял принцу особого удовольствия, сказал он, а вот сказки ему нравились. Поэтому я читал и с ходу переводил на персидский – язык поэзии и культуры, и этот фокус, похоже, пришелся ему по душе. Казалось бы, такая мелочь, как и поимка его обезьянки, но именно такие мелочи и вращают колесо Фортуны. Мой
С тех пор, всякий раз бывая во дворце, принц посылал за мной. Говорил, что ему легко в моем обществе, а мой голос услаждает его слух. Он часами сидел во дворе, а я читал ему, пока он играл со своей обезьянкой или кидал камешки в фонтан. Если мне казалось, что он меня не слушает, и я останавливался, он тут же отвлекался от игры и нетерпеливо говорил:
– Читай, Аша!
На моем месте мог бы оказаться кто угодно. Во дворце было множество сказочников, чьи таланты в этом деле превосходили мои в сотни раз, актеры, которые всю жизнь занимались рассказыванием историй. Но принц хотел, чтобы ему читал я.
Он очень любил играть в игры и заниматься другими бесполезными занятиями, и я с радостью составлял ему компанию. Хорошо известно, что все принцы дома Османов пишут стихи, и Джихангир тоже пытался писать, в основном
Или еще что-нибудь, столь же ужасное. А потом, если его мысль останавливалась, я предлагал ему какое-нибудь слово, разумеется ненавязчиво, ибо мне бы и в голову не пришло учить принца искусству стихосложения. Он подхватывал мое жалкое предложение и продолжал сочинять. Вместе мы сочинили таким образом несколько стихотворений, хотя мой вклад, разумеется, был крайне скромен и в основном состоял из строк Бакы, довольно известного поэта, которые я запомнил на уроках. Бакы явно не испытывал таких затруднений с женщинами и поэзией, как принц и его верный паж.
Джихангир переписывал все в книгу, с которой никогда не расставался. Он мог бы приказать записывать за ним писцу, но принц гордился своим почерком, ибо рука его была некрасива, но выводила изящные буквы. Закончив записывать, он читал мне вслух то, что получилось. Тогда стихи были еще не очень хороши, походили на османское золото с мальтийской патиной, но они в любом случае нравились принцу, и он хвалил меня, словно я сделал нечто важное.
