Используя жесты, я начал объяснять ему историю книги, и тут он попросил меня говорить вслух! Я даже не сразу понял его и чуть не потерял голос от оторопи. Взяв себя в руки, я рассказал ему о встречах с принцем, о том, как мы вместе писали стихи, и о том, что книга была утрачена во время шторма. Пока я говорил, представь себе, как я был изумлен, увидев, что Властитель шей человеческих – тысяча извинений, но это действительно так! – сентиментален, словно женщина, в том, что касается поэзии его сына. Во всех коридорах дворца ходят слухи, что султан подозрителен и высокомерен. Я ничего такого в нем не заметил. Готов поклясться, я видел, как его взгляд затуманился, а голос дрогнул от неподдельного горя. Мне кажется, именно в этом ключ к пониманию моего повелителя. Он самый могущественный человек на свете. В одном бою двадцать тысяч его врагов погибло за три часа, а он лишь сделал замечание по поводу погоды. Неся на своих плечах все заботы и тяготы мира, падишах снисходил до слез, лишь когда речь шла о его любимом сыне Джихангире.
Султан сделал мне знак подойти ближе и собственноручно возложил мне на плечо носовой платок – знак величайшего благоволения. Я испытал неведомое мне раньше смирение, и он заговорил со мной, как с сыном:
– Мы вспоминаем Ибрагим-пашу, доброго друга нашей юности. У него тоже был быстрый ум, талант к языкам и удивительная память. На то, что сделал ты, мог быть способен только он.
– Господин слишком добр ко мне, – скромно ответил я.
Я хорошо знал, что в свое время Сулейман приказал задушить своего лучшего и единственного друга Ибрагим-пашу, и надеялся, что никогда не стану настолько близок к падишаху.
– Ты умело владеешь пером, и нам говорят, что история этого дома льется с твоих губ так, будто она записана у тебя прямо в голове. Нам будет приятно принять тебя на службу к нам в числе тридцати девяти пажей нашего величества.
Одним из тридцати девяти! Сороковым был сам Сулейман, и стать рядом с ним – безмерная честь, однако я не вожделел этого. Я промолчал, но падишах видел людей насквозь и сразу понял по выражению моего лица, о чем я думаю.
– Однако мы полагаем, что ты этого не желаешь.
– Это правда, мой повелитель, – ответил я и пристыженно опустил голову.
– Тогда скажи нам, чего ты желаешь, – велел он. – Скажи нам, как ты хочешь служить дому Османов.
Услышав это, я храбро ухватился за возможность сбежать из дворцовых оков, которые, казалось, были предначертаны мне судьбой. Османы всегда пытаются совместить желание и способности, но я не смог продемонстрировать своих способностей моему учителю. Нервно сглотнув, я решил пойти на риск.
– Я хотел бы служить на ваших галерах, мой повелитель, – выпалил я.
– Твои учителя говорят, что ты больше подходишь для службы во дворце, – возразил султан.
– Они мудры, о повелитель, и их мудрость не знает пределов. Я не стремлюсь доказать, что они не правы, но хотел бы доказать, что в море от меня будет больше пользы.
Я прекрасно знал, что султан не скупится на щедрые подарки тем, кто доставляет ему удовольствие. Великолепный дворец для визиря, награбленные богатства для аги, шкатулку с драгоценностями для бея. Мне же, пыли на дороге, по которой ступает его туфля, он пожаловал право служить ему так, как мне угодно. Для меня это был огромный подарок, а для него – сущая мелочь, такая же мелочь, как и обезьянка, благодаря которой я попал к нему на аудиенцию. Разве не говорят, что Аллах с легкостью удовлетворяет Свои желания? Поистине все произошло так легко.
Утром я уезжаю и начинаю обучение.
Прибыв в Галлиполи, Нико узнал жуткие новости.
Когда флот, принадлежавший Кызляр-аге и покойному Эль-Хаджи Фаруку, проходил мимо берегов Лесбоса, на них напали христианские корсары. Одну галеру потопили, другой удалось уйти, а все остальные захватили в плен. Команда галеры, которая все-таки добралась до места назначения, рассказала, что всех командиров убили, мусульманских гребцов взяли в рабство, а христианских – освободили.
Потопили галеру самого Фарука, самое большое из судов. Пушечное ядро попало прямо в склад пороха, произошел взрыв, и галера быстро пошла ко дну. О судьбе находившихся на борту женщин ничего известно не было, хотя вряд ли кто-то из них смог выжить.
В скорейшем порядке было организовано преследование, в погоню отправили быстроходные галиоты. Для бывалых мореходов это было обычное дело. Подобные стычки между старыми врагами случались постоянно. В таких случаях говорили просто: «
На памяти ныне живущих так было всегда, и ничего не менялось: мусульмане убивали христиан, а христиане – мусульман. Чаша весов склонялась то в одну сторону, то в другую, пока противники боролись за преимущество в битве. Единственное, что оставалось неизменным, – кровавый цвет моря.
Однако Нико не мог отнестись к известию с такой же легкостью. Его ненависть к человеку, на совести которого была смерть Алисы, не знала границ.
