Бьёрн, опираясь на подставленные Симеоном руки, перемахнул через ограду, и тут же рубанул мечом кинувшегося на него с копьём раба-славянина, защищавшего хозяйское добро. (В тайфах Испании, в мусульманской Сицилии, в Северной Африке и на Востоке, широко использовались рабы из Восточной Европы – именуемые сакалиба. Среди них были как рабы, так и домашние слуги, наложницы, евнухи, наёмные солдаты, чиновники, визири. Их было так много, что в Испании, они даже сформировали свой этнос, не редко влияющий на политическую ситуацию, а некоторые из сакалиба, приняв ислам, даже стали правителями некоторых тайф).
На улицах раздавались крики, шум, мольбы о помощи и весёлый смех победителей, но здесь, в этом квартале, пока было тихо. И пригибаясь, Бьёрн, мимо иссохшего фонтана, мимо давно не поеных павлинов, помчался к дому. Выбив дверь, он стал бегать по комнатам, ища обитателей.
– Где ты, чёртово иудино племя? Где ты? – рычал он, холодея при мысли, что Захария-бен-Абба-Авраам, попытался выйти из города, и что сейчас, его истерзанный труп, валяется где-нибудь у ворот или на улице. Как же он тогда отыщет Ламию и детей?
Симеон словно тень, следовал за ним, держа оружие наготове и помогая в поисках. Мустафа, радостно улыбаясь, засовывал за пазуху резные фигурки из слоновой кости. Педро, упаковывал в содранный со стены гобелен, серебряные кубки и тарелки.
Снеся очередную дверь, Бьёрн остановился, хищно улыбаясь, видя склонившегося в молитве перед семисвечником, толстого еврея, и испуганно сжавшихся в углу его домочадцев.
– Где Ламия? – прорычал Бьёрн, хватая еврея за пейсы и отрывая от пола.
– Где дети?
Захария испуганно, в панике открыв рот, таращился на него.
Бьёрн захрипев, отшвырнул купца и выхватил нож.
– Где Ламия? Где дети? Где женщина, которую ты купил в Сарагосе у сотника Абдуллы?
Вошедший Педро, быстро забрал у дородной матроны, наверное жены купца, ларец с драгоценностями. На слабую её попытку воспротивиться, он ответил ударом колена в лицо.
Мустафа, плотоядно улыбаясь, оглядывал двух молоденьких девушек.
Симеон остановил попробавшего вмешаться сына купца, прижав его копьём к стене.
Захария-бен-Абба-Авраам, наконец уразумел, о чём его спрашивают, и быстро, быстро закивал головой.
– О-о-о, великодушный сеньор! Та, женщина?! Она, здесь! В моём доме! Клянусь, вам, я не делал ей ничего плохого! А наоборот, заботился о ней, кормил и одевал.
Бьёрн почувствовал, как оттаяла душа, как вдруг, ослабли ноги и задрожали руки, а из глаз, хлынули слёзы.
– Она… жива… Жива! ЖИВА! Она, здесь! Давай, жирный, чего встал, веди!
Купец жалостливо посмотрел на свою семью, а затем, перевёл полный мольбы взгляд на Бьёрна.
– Пожалуйста, сеньор, прошу…
Сейчас Бьёрн, в порыве великодушия, от осознания того, что Ламия жива и находиться рядом, готов был даже простить Иуду и всё его племя за предательство Христа, и облагодетельствовать всех страждующих и нуждающихся, обнять весь мир и кричать от радости.
– Ха! Симеон, попридержи волков. А ты, давай, давай, веди быстрее.
Бьёрн не слушал лепета работорговца, что тот не повинен в том, что произошло с этой женщиной, что он, позаботился о ней, когда она…
Сорвав драпировку, Захария достал ключ и отпер скрытую за ней дверь.
Бьёрн сразу узнал её. Ламия, его Ламия, была здесь, сидела в углу, на брошенном на пол, набитом соломой тюфяке, прижимая к себе детей.
– Ламия, это я. Я пришёл за тобой, любимая.
Но услышав его, Ламия только ещё больше забилась в угол, и жалостливо, завыла.
А когда Бьёрн сделал несколько шагов вперёд, она в страхе закричала.
Бьёрн остановился.
– Не бойся, любовь моя, это я, я пришёл за тобой. Теперь, всё будет хорошо! Я заберу тебя, и мы уедем отсюда, далеко, далеко. В Нормандию. Помнишь, я тебе рассказывал, как там чудесно?
Ламия не слышала его, а только плакала и кричала, сильно прижимая к груди свёрток, где должны были быть дети.
В полумраке комнаты, Бьёрн наконец рассмотрел, что это не дети, что Ламия прижимает к груди замотанное в тряпки полено. Он отшатнулся, и наткнулся на замершего у двери, Захарию-бен-Абба-Авраама.
– Что с ней? Где дети?
Работорговец тяжело вздохнул, опустив глаза в земляной пол.
– Не гневайтесь, сеньор, когда я купил её и детей, она уже была не в себе. Не подпускала мужчин, плакала и кричала… А когда по-дороге дети умерли… Она…Она…
В панике и страхе Бьёрн посмотрел на Ламию. Вновь задрожали руки и ноги, а гнев отчаяния, заполнил душу.
– Ты… Ты… – шептал он побелевшими губами, наступая на пятившегося от него купца.
– Сеньор… Сеньор… Я ни в чём не виновен! Я заботился о ней, кормил, не выгнал на улицу…
– Ты… Ты… – Бьёрн, ударил купца ножом по лицу, рассёк вскинутую руку, а когда тот упал, обливаясь кровью и моля о пощаде, принялся топтать ногами.
За спиной, слыша шум и крики, улавливая запах крови, истошно, плакала и кричала Ламия.
Прибежал Симеон, и Бьёрн, перестав избивать мёртвое тело купца, устало привалился к стене.
