Гарольд, поддерживаемый слугами, иногда теряющий сознание от боли и потери крови, страшный, с окровавленной тряпицей через лицо, встрепенулся:
– Нет! Нормандцы, искусные всадники. Единственная возможность сражаться с ними, стоять непоколебимо на месте. Стоять, и убивать их! Убивать безжалостно всех! Всех лезущих к нам! Всех! Если нормандцы одолеют нас, то это будет гибелью Англии!
Гарольд знал, и это радовало его, что к нему идёт отряд подкреплений из Кента. Пусть и небольшой, несколько дружин тэнов, и пара тысяч фирдманов, но который завтра, послезавтра, будут здесь. А Вильгельму, ждать подмоги и подкрепления неоткуда. Он всё бросил на свою чашу весов, всё, что у него было, и которая, ха, не клониться в его сторону.
Таннер из Хольма, пришедший из Дании в далёкую Сицилию, чтобы сражаться с язычниками во славу Христа, переживший осаду в Тройне, выживший в битве под Черами, ходивший в Испанию под Барбастро, умирал сейчас в Англии, у подножья холма Сенлак. Он умирал в страшной агонии, долго и мучительно, метаясь в бреду, зажимая руками вываливающиеся внутренности.
Одо сидел у его тела и плакал. Он не знал ни одной молитвы, и простыми словами, сквозь слёзы, обратив взор к небесам, обращался к Господу Богу, прося принять в рай душу воина Таннера из Хольма, ревностного христианина, немало пролившего языческой крови во имя веры Христовой. А потом, закончив молиться, сделал то единственное что мог, чтобы облегчить страдания друга. Ударом милосердия, он погрузил свой нож, в всё ещё бьющуюся жилку на шее Таннера.
Вытерев слезы, поцеловав друга в лоб, прикрыв его тело щитом, Одо, подобрав оружие, снова пошёл в бой.
Бьёрн слетев с холма, об что-то ударился головой и потерял сознание. Когда он очнулся, то на его тело, уже навалилось несколько других тел. Выбравшись из-под них, Бьёрн подобрал оружие. Его молот куда-то улетел, и он взял хороший, двуручный топор, с рукоятью, доходившей ему до середины груди, подобрал чей-то щит, и подвесил на пояс меч, в кожаных, с медными вставками ножнах. И принялся карабкаться вверх по склону холма, назад, в битву.
Идти пришлось прямо по телам тысяч павших, устлавших склон холма Сенлак. Где-то стонали раненные, хрипели умирающие, кто-то шептал молитву, кто-то звал маму. Раздавались просьбы дать попить, остановиться, и проводить павшего воина в последний путь. Где-то эта куча шевелилась, а где-то, тела лежали неподвижно, застыв навсегда. Бродили здесь и священники, исповедуя и отпуская грехи умирающим.
Бьёрн, шепча молитву, выученную в монастыре, осеняя себя крёстным знамением, не останавливаясь, старался скорее пройти это страшное место.
Странно, но в битве, когда в любой миг его могла поразить смерть, или настигнуть страшное увечье, ему казалось безопаснее, чем здесь, шагая среди этих тысяч тел.
И добравшись до врага, с криком:
– С нами Бог! – Бьёрн обрушил на них свои мощные удары.
Опираясь на копьё, смертельно уставший, к Бьёрну подошёл Одо.
– Бьёрн! Бьёрн! Ты слышишь, сигнал к отходу! Все отходят! Надо уходить! Ты слышишь?!
Бьёрн только что свалил очередного врага, и упёрся ногой ему в грудь, чтобы вытащить застрявший в черепе топор. Он оглянулся, долгим и тяжёлым взглядом посмотрел на Одо, затем на скативающихся с холма оступающих нормандцев, и тряхнув головой, сказал:
– Нет! Я остаюсь!
Одо знал о желании Бьёрна умереть, и тоже посмотрев на брата, сказал:
– Тогда я остаюсь с тобой!
– Нет! Одо, нет! Уходи! Уходи! Ты должен жить!
– Да пошёл ты! – и Одо ударом копья встретил подбежавшего к ним англосакса.
– Дурак! Мальчишка! Уходи! Ты должен жить!
Но Одо, подставив свой щит прикрыл Бьёрна от удара врага, и толчком своего копья, поразил того в пах.
– Ха! – выдохнул он. – Будем веселиться вместе, Бьёрн!
Бьёрн, по мимо воли, улыбнулся, хотя ему хотелось закричать, завыть, заскрипеть зубами, скинуть Одо с холма, отправить в отступлении вслед за всеми, но он улыбнулся.
– Чёртов дурак! Ты должен жить! Ты ещё слишком молод, чтобы умирать! Давай, идём, отходим!
И перебросив щит за спину, он топором развалил набегавшего врага, а затем, ударом кулака, не убил, а просто оглушил, мальчишку-фирдмана.
– Куда прёшь, молокосос!?
Так они и отходили, только вдвоём, прикрывая друг друга, отбиваясь от наседавших англосаксов.
Напрасно король Гарольд ярился и бесновался. Напрасно, он отчаянно кричал, слишком слабый, чтобы сесть в седло и остановить их:
– Стойте! Стойте! Стойте на месте! Стоять!
Его воины, большую половину дня простоявшие в страшной битве, видя отступление врага, взбодрённые этим, ринулись вниз по склону. Гнать! Гнать, колоть, рубить, топтать, убивать отступающих нормандцев! Смерть им! Смерть!
Нормандские лучники и арбалетчики, переменив позиции, новым запасом стрел прикрыли отход своей пехоты, поразив многих, выскочивших из-за укрытий и укреплений англосаксов. Но ангосаксов это не могло остановить! В начинающем загораться закате, они в едином, бешенном порыве, летели вниз, окрылённые удачей и победой!
