– Кто-то, распространяет в Константинополе слухи, что ты задумал убить свою супругу Евдокию и её сыновей, своих соправителей – Михаила и Константина, – поставив на стол пустой кубок, сказал Никифор Вриенний.
Император Роман Диоген, поморщился.
– Это всё Иоанн Дука, мой враг. Весь его род, ненавидит меня. (Тут, по моему мнению, необходим краткий эскурс в историю Византии. В 1057 году, Исаак Комнин был провозглашён войсками императором. После победы при Никеи, он вынудил отречься от престола императора Михаила VI Стратиотика, и став единственным правителем империи, энергично принялся искоренять, упрочившиеся за предыдущие 30 лет, злоупотребления, видя перед собою только одну цель – вернуть империи величие, которое она имела полвека назад. Он взялся за полномасштабную военную реформу, и добился увеличения армии и её полного финансирования за счёт земельных конфискаций у различных фаворитов и приспособленцев прошлых царствований. Их обширные земельные наделы были отобраны в пользу государства, без всяких выплат денежных компенсаций. Были сокращены и выплаты обширнейшей армии всеразличных чиновников-бюрократов. Покусился он и на церковную собственность, выдержав жестокую борьбу с патриархом Михаилом Керуларием. Но не любимый ни народом, ни церковью, ни аристократией, только одна армия боготворила его, тяжело больной Исаак Комнин, под давлением партии придворной аристократии, во главе которой стоял Михаил Пселл, удалился в монастырь, назначив своим приемником Константина X Дуку. Высшая придворная и земельная аристократия возликовала, и при слабом Константине X, вновь радостно и быстро принялась за старое, опустошая казну и раздирая империю на части. Возвышение Романа Диогена, избрание его императором вызвало недовольство могущественного и знатного семейства Дука. Особенно ярился младший брат покойного Константина X – Иоанн, настраивая против Диогена и своих племянников, сыновей Константина X и соправителей Романа Диогена – Михаила и Константина).
– Тут ещё мятеж франков, этого Криспина, – другой Никифор, Вотаниат, устало потёр глаза.
У Романа Диогена было мало сторонников, и ещё меньше единомышленников и друзей, но вот эти два Никифора – Вриенний и Вотаниат, были одними из них. Им он доверял целиком и полностью, и всегда надеялся, что на них он может положиться и довериться им.
– Подавим… Франков не так много… А Дуки… Мне нужна победа! Победа над турками! Чтобы я вернулся в Константинополь триумфатором! И тогда, я заткну рты всем! Заставлю замолчать всех недовольных, а Дуков, отправлю в ссылку! Подальше от Константинополя.
Захватив Белую крепость, нормандцы и скутарии (половцы, оставшись без предводителя, ушли выбирать нового) ограбили окорестности, обложили данью немногочисленных армянских поселян и пастухов, и совершали рейды вглубь территории, свозя сюда всю захваченную добычу.
– Вот это жизнь! – довольный Бертран Жиру отправил в рот большой кусок овечьего сыра, следом за ним кусок свиной колбасы, и запил всё это молодым вином. – И никаких над тобой начальников, которые командуют и приказывают не знамо что! Живи, и радуйся! – с набитым ртом говорил он.
Напротив него, улыбаясь, сидел Роберт Изиньи, держа за талию, маленькую и хрупкую тринадцатилетнюю армянскую девочку, намедни захваченную в одном из селений.
– Давай сыграем, Роберт, – прожевав, сказал Жиру. – Ставлю вот этот перстень с рубином, против этой молоденькой сучки.
Улыбка сошла с лица Изиньи, и он потрогал рукой золотую цепь, висевшую у него на шее, коснулся пальцами рукояти меча, усыпанного драгоценными камнями.
– А-а-а, на что мне твои цацки! Ставь девку! Будет ублажать меня и греть ночами! – хохотнув, пророкотал Жиру, оглядывая накрытый стол и выбирая, чтобы ещё ухватить.
Золота, серебра, драгоценных камней, дорогих тканей и роскошной одежды у них было много, а вот женщин… Возвращаясь в замок, с перекинутой через седло пленницей, Изиньи видел жадные, плотоядные взгляды воинов, устремлённые на неё. В тени стены, у коновязи, сидели трое скутариев, о чём-то совещавшихся, не сводивших глаз с девочки.
Ох, как не хотелось Роберту расставаться с нею, ставя на кон! Прищурив свой единственный глаз, Бертран смотрел на него, и заметил, как тот, как бы невзначай, коснулся рукояти стоявшего у стола большого топора.
Влетевший в крепость дозорный, заверещал:
– Пропали! Пропали, мы! Всё войско императора, сам император, идёт сюда! Спасайся, кто может!
Ломанувшихся из замка мятежников, остановили два залпа стрел. Единственная дорога, ведущая из замка на равнину, уже была перекрыта византийскими лучниками.
Повинную голову меч не сечёт, и скутарии, во главе со своим комитом, открыли ворота замка.
Хмурые, потупив головы, стояли полторы сотни нормандцев, не глядя на въезжающего в замок императора.
– Что повелеваешь, василевс, казнить этих изменников?! – и Никифор Вотаниат уже готов был дать сигнал своим армянским телохранителям.
– Нет. Если я велю казнить этих, то где я возьму других? Разве после этого, придут ко мне другие франки?
