– Что Армения? Чем сейчас плох мир, между двумя соседями? Неужели, война лучше?
Посол продолжал говорить, а Роман Диоген внимательно слушать, откинувшись на спинку трона и подперев подбородок рукой.
«Заманчиво. Очень заманчиво. Алп-Арслан предлагает нам мир, союз, и совместный поход в Палестину и Египет, против Фатимидов. Очень, заманчиво! Но когда это будет? Дай Бог, чтобы мы к зиме добрались до Палестины… Можно ли доверять сельджукам? Не предадут? Не обманут? А какие земли получим мы? Палестину? Египет? Вернёт ли Алп-Арслан нам Армению? Молчишь… Но всё равно, предложение очень заманчивое. Очень. Ослабить войной сельджуков и арабов в Египте… Самому выждать… Потом… Напасть! И вот он, триумф! Почести и восхваление! Память потомков! Вечный почёт и слава в веках! Да, всё это заманчиво. Но… После… Не сейчас… Сейчас мне нельзя особо далеко удаляться от Константинополя. Нельзя давать шанс и повод моим врагам. Нельзя ставить свою судьбу на кон, где она будет зависеть лишь от прихотей фортуны. Лучше синица в руке, чем журавль в небе. Лучше разгромить сельджуков здесь и сейчас, со славой вернуться в Константинополь, низвергнуть всех своих врагов, укрепить власть, а потом уж, придёт черёд и Фатимидов. Да и всего остального мира».
Жестом руки император остановил речь посла.
– Мы выслушали тебя. Теперь, запомни и передай Алп-Арслану, наш ответ. Мы выбираем войну! Лучше война, чем мир и союз с еретиком, отвергающим истинного Бога и Его сына Иисуса Христа! На это, мы никогда не пойдём! Война!
25 августа 1071 года византийцы начали атаку. Сельджуки, не принимая боя, отходили. Серьёзное беспокойство доставляли их отряды конных лучников, осыпающие стрелами медленно шествовавшую византийскую армию. Потери росли. Даже сам командующий левым флангом Никифор Вриенний получил три ранения, но остался в строю. Отряды половецких лучников вступали с вражескими стрелками в перестрелки, тяжёлая византийская кавалерия пыталась атаковать, но конные лучники врага, на своих маленьких, лохматых лошадках, легко уходили от преследования, а затем продолжали обстреливать византийское войско. Всё-таки, кое-где, врага удавалось догнать, и там вертелись ожесточённые схватки.
Император остановил своего коня, снял шлем, и оттёр с лица пот и пыль. Сумрачным взором оглядел он поле боя. Повсюду было одно и тоже – его войска теснили отходящего врага, но до полной победы было ещё далеко. «Сейчас бы ударить на них с тыла и окружить. Момент подходящий».
– Где же Тарханиот? Прибыл?
– Нет, повелитель. Не видать его.
– Почему отстал правый фланг? Пошлите гонца к Феодору Алиату, пусть подтянется. И пошлите приказ выступать де Бейлью.
И гонцы помчались на правый фланг, к командующему им Феодору Алиату и в дальнее ущелье, к Русселю де Бейлью.
Неподалёку от императора, какой-то священник, размахивал хоругвью, с изображением лика святого Георгия Победоносца.
– Святой Георгий, страх сарацин! Он поражает их зрение всякий раз, когда они видят его! Бей их, христиане! Постоим за веру нашу и за матерь-церковь!
Руссель де Бейль, поднявшись на скалистый утёс, внимательно наблюдал за битвой. Роберта Изиньи он отрядил встречать гонцов императора. Внешне, де Бейль, сложив руки на рукояти упёртого в землю меча, казался спокойным, но червяк сомнения, не видимый окружающим, терзал его душу.
– Самое время нам ударить по неверным! – подав своё тело вперёд, громко прокричал фламандский граф Гизильберт фон Горн. – Чего мы медлим, де Бейль?
Руссель поморщился.
– Ждём гонцов императора.
– Зачем нам гонцы? Ты что, не видишь, что момент более чем благоприятный?! Если мы ударим сейчас, то мы сомнём неверных! Давай, не медли, веди нас в бой!
– У меня приказ императора – ждать. И только по его сигналу…
– А-а-а, чтоб тебя! Я сам отправлюсь к императору, и укажу ему на его ошибку! И я, привезу тебе его приказ о наступлении!
Де Бейль обернулся, и прищурив глаза, сказал:
– Давай, поезжай. Я буду ждать.
Граф фон Горн принялся спускаться в ущелье, и не видел, как де Бейль кивнул стоявшему поодаль одноглазому Бертрану Жиру.
– Проведи графа.
На выезде из ущелья Гизильберт фон Горн увидел перегородивший его отряд Роберта Изиньи. Самого Роберта не было видно, и до слуха Гизильберта долетел чей-то вскрик, мольба о пощаде, и звуки борьбы.
– Что здесь у вас происходит? – спросил граф, направив коня за груду камней. То, что он там увидел, заставило его пошатнуться в седле. Обнажив в оскале зубы, с окровавленным ножом в руке, на него смотрел Роберт Изиньи. Рядом с ним, дёргая ногами в предсмертных судоргах, булькая кровью из перерезанного горла, лежало чьё-то тело. А дальше, уже застывшие, тела ещё двоих. По доспехам, по штандарту на валяющемся на земле копье, по стиснутому в руке пергаментному свитку с печатью, де Горн понял, что это гонцы императора.
– Какого чёрта?! – успел воскликнуть граф до того, как Бертран Жиру, подойдя сзади, ударил его мечом.
– Бей их! – и наёмники набросились на рыцарей и оруженосцев уже свалившегося с седла графа, и быстро их перебили.
