- Открыто? - спросил он Тата, и голос его был шальным.
Тат прищурился. Врата Гнева были выстроены из гранитных блоков размером со стойло. Эти ворота были квадратными и громоздкими, наименее элегантными из всех четырех ворот города, и их защищали две четырехугольные башни и каменная кровля. Сами ворота висели глубоко внутри прохода.
- Решетка опущена, - тихо ответил Тат.
Марафис ощутил, что состояние его тела изменилось. То, что было расслаблено, сжалось, а остальное, что было туго натянуто, самым неприятным образом ослабло.
- Продолжаем, - сказал он неожиданно спокойным голосом.
Когда первый ряд был от ворот в двухстах футах, с восточной стены грянули звуки рога. Перед глазами появились сотни людей в красных плащах. Стражники Рубаки. Его люди. Как только он глянул на них, они обнажили свои мечи в приветствии. Красная сталь на солнце вспыхнула. Чугунные решетки дрогнули, со страшным грохотом начиная движение. С острых пик решеток сорвались комья снега и грязи.
И там, ожидая на другой стороне двора, стоял его тесть Роланд Сторновей в причудливо позолоченных доспехах, которые были явно велики для его небольшого костлявого тела, в сопровождении двойной охраны. Кожаные куртки и красные плащи. Марафис до этого не представлял себе, что старый козел еще способен сидеть в седле. Увидев равнодушные слезящиеся глаза Сторновея, Марафис неожиданно понял несколько моментов.
Конечно, старик будет приветствовать его возвращение. Если он этого не станет делать, красные плащи отвернутся от него. Отвернулись бы прямо сейчас. Марафис Глазастый был их начальником семнадцать лет, а красные плащи, эти суровые бойцы, свою преданность так легко не дарят. Сторновей планировал поддерживать своего зятя, пока бедняга не помрет внезапной, но естественной на вид смертью. От яда, если Марафис не ошибался. Тогда Сторновей смог бы легко занять место как Правитель, и красные плащи были бы с ним.
Сторновей со своей тощей шеей и лысой головой, торчащей из пластин парадного панциря, очень напоминал стервятника. Он поставил прекрасный спектакль, должен был признать Марафис. Он должен был нервничать. Было хитростью - поджидать, чтобы увидеть, как приемный сын с его армией будут реагировать. Тем не менее Сторновей не нервничал. Он выглядел угрюмым и кровожадным. Марафис, сокрушаясь, втянул воздух сквозь зубы. Его разум не мог переварить всей этой двойной игры.
Тем не менее, если он в самом деле хотел стать хозяином города, выбора у него в действительности не было. Этого требовала постановка. Сторновей создал сцену, сделав ставку на то, что зять сыграет предназначенную ему роль. Спир Венис наблюдал, и Марафис знал, что выглядеть неуверенным не в его интересах. Его должны увидеть полностью все контролирующим и наделенным предвидением; нужно прикинуться, что они со старым козлом замыслили этот план вместе. Правитель и его тесть, приемный отец. Сторновей и его новый сын.
Они оба это знали. Это было нужно им обоим. Это был идеально созданный тупик.
Исс просчитал бы эту ситуацию намного быстрее, подвел итог Марафис, поднимая кулак в приветствии человеку, который почти наверняка собирался его убить.
Чтобы сохранить спокойствие, он обратился к Тату Макелрою, изображая необходимое для зрелища безразличие. Прояви удивление, и он тоже обнаружит свою неубедительность.
- Что ты узнал у заложника? - выдал он первое, что пришло в голову.
Тат, благослови его Бог, повел игру правильно, расправил плечи, и глядя перед собой, сказал:
- Молодой - главарь, по имени Дрей Севранс. Он не назвался бы сам, но я выбил это от одного из оставшихся.
- Хорошо, хорошо, - ответил Марафис, почти не слыша. Его приемный отец, тесть, ехал ему навстречу. Марафис считал Сторновея скрягой, но безвредным, и задавался вопросом, как он мог настолько ошибаться. Этот человек был холодным расчетливым интриганом.
- Добро пожаловать, - приветствовал Сторновей, в то время как Марафис проезжал в ворота. - Господин Командующий. Правитель. И сын.
Марафис вошел в Спир Венис как его сто сорок второй Правитель, вместе с человеком, который собирался стать сто сорок третьим, подставляющим ему для поцелуя холодную морщинистую щеку.
Ночью река, черная от дегтя, пахла иначе, крепче и духовитее. Над ее поверхностью устроили гонки букашки - черные мухи и призрачные комары-долгоножки, москиты и мокрецы. Эффи удивилась, как они выводились на снегу. С обеих сторон лодки крался туман, прижимаясь к воде, источнику своего существования. Ольхи и плакучие ивы притихли, не колеблемые ветром, и единственными звуками, за исключением плеска шестов, пробивающих поверхность воды, были гулкие крики ночной цапли, да визг диких собак далеко на севере.
