– Но не речную стену. В ней слишком много брешей.
– Подкрепления уже в пути, – напомнил отец Ода. – И есть еще кое-что.
– Что?
– Никому нельзя выходить на улицу после заката, – сказал священник. – Варин разослал людей огласить этот указ. Жителям приказано оставаться в домах до рассвета.
Какое-то время все молчали. Дети грызли хлеб и сыр, которые Бенедетта раздала им.
– Нет! – строго воскликнула она, останавливая возникшую потасовку. – Ведите себя прилично! Невоспитанные дети хуже животных. Ты, мальчик. – Женщина указала на Алдвина. – У тебя есть нож, ты будешь нарезать продукты. Дели на одинаковые части, всем поровну.
– Да, госпожа, – отозвался он.
Покорность мальчишки позабавила Финана.
– Намереваешься украсть лодку? – обратился он ко мне.
– А что еще? Мы не можем перелезть через стену в крепостной ров, не можем с боем проложить себе путь через ворота, не накликав на себя конной погони. А вот с лодкой есть шанс.
– Враги захватили пристани и охраняют их, – напомнил Финан. – Они не дураки.
– Господин, на пристанях стоят воины, – вставил Алдвин.
– Я знаю, где мы можем раздобыть лодку, – заявил я и глянул на Бенедетту.
Она посмотрела на меня, и глаза ее блеснули в полумраке подвала.
– Ты думаешь про Гуннальда Гуннальдсона? – спросила итальянка.
– Ты говорила, что его пристани огорожены забором? И таким образом, отделены от прочей набережной?
– Верно, – подтвердила она. – Но вдруг они захватили и его корабли?
– Может, да, а может, нет. И я дал тебе обещание.
– Дал. – Бенедетта удостоила меня одной из редких своих улыбок.
Никто не понял, о чем мы говорили, а объяснять я не стал.
– Завтра, – объявил я. – Завтра мы уходим.
Потому что Утреду, сыну Утреда, убийце священников и будущему убийце королей, предстояло вновь поработать убийцей работорговцев.
Алдвину и его младшему брату, которого все звали Рэт, вновь выпала роль моих разведчиков. Они пропадали бо́льшую часть дня, и чем дольше мы ждали, тем тревожнее становилось у меня на душе. Я поставил двоих караулить вход в подвал, укрытый кучей мусора. В полдень я вышел к ним, чтобы спастись от удушающего запаха выгребной ямы, и обнаружил Бенедетту с одной из младших девочек.
– Ее зовут Алайна, – сообщила итальянка.
– Красивое имя, – сказал я.
– Для красивой девочки. – Бенедетта прижимала к себе малышку, у которой были черные волосы, испуганные глаза и кожа того же золотистого оттенка, как у нее самой.
На мой взгляд, ей было лет семь или восемь, и я заприметил ее еще в полумраке подвала, потому что она была одета лучше и выглядела здоровее, чем другие дети, но несчастнее: глаза у нее были красные от слез. Бенедетта погладила девчушку по голове.
– Она попала сюда чуть раньше нас, – сказала женщина.
– Вчера?
Бенедетта кивнула:
– Вчера. И мать ее такая же, как я. Из Италии. – Она обратилась к Алайне на своем родном языке, потом снова посмотрела на меня. – Рабыня.
Говорила она с укором, будто это моя вина.
– Девочка – рабыня? – уточнил я.
– Нет-нет! – Бенедетта замотала головой. – И ее мать тоже не рабыня больше. Она вышла замуж за одного из людей Мереваля. Отправилась купить еды для супруга и других часовых. И тут как раз нагрянули враги.
– Девочка была одна?
– Одна. – Итальянка чмокнула кроху в волосы. – Мать обещала быстро вернуться, но так и не пришла. Бедное дитя услышало крики и бросилось бежать прочь. Алдвин нашел ее и привел сюда.
Алайна уставилась на меня широко раскрытыми, полными страха глазами. Она видела перед собой старика с суровым, покрытым шрамами лицом, в порубленной кольчуге, с золотой цепью и двумя мечами на поясе. Я улыбнулся ей, девчушка отвела взгляд и зарылась лицом в платье Бенедетты.
– Что, если тех двух мальчишек поймали? – спросила Бенедетта.
– Они хитрые, их не поймают.
– Гуннальд не отказался бы от таких рабов. Особенно от младшего. Маленькие мальчики идут нарасхват, почти как маленькие девочки. – Женщина наклонилась и поцеловала Алайну в лобик. – Такие, как эта бедняжка. За нее дали бы хорошую цену.
– Ребята вернутся, – пообещал я и коснулся молота, за что удостоился от итальянки осуждающего взгляда.
– Думаешь? – спросила она.
– Да. – Я снова коснулся молота.
– И как ты поступишь с ними?
– В каком смысле?
– Как ты поступишь с ними?! – повторила она сердито, видимо подумав, что будто я сделал вид, что не понял ее вопроса. – Заберешь их с собой?
– Если они захотят.
– Всех?
Я пожал плечами. Я не думал всерьез над будущим этих детей.
– Наверное. Если они решат поехать.
– А если захотят, то что?
– Слуги в Беббанбурге всегда пригодятся, – объяснил я. – Девочки станут работать на кухне, в господском доме или в коровнике. Мальчики – в конюшнях или в оружейной мастерской.
– Как рабы?
Я покачал головой:
– Им будут платить. Девочки, когда вырастут, выйдут замуж, ребята станут воинами. Если не захотят, то смогут уехать. Нет, рабами они не будут.
– Ты не станешь учить их?
– Стану. Владеть оружием.
– Грамоте!
Я замялся:
– Не шибко полезный навык для большинства людей. Ты умеешь читать?
– Немного, совсем чуть-чуть. Мне это нравится.
– Тогда ты могла бы научить их той малости, какую знаешь сама.
