— Не-а, — немного удивленно проговорил Иван. — Я не помню.
И Маша молчала. Она тоже утратила память об этом.
— Так вот. Сегодня, — со значением в голосе начал Мырддин, — у вас уже гораздо больше шансов вернуться.
— Почему? — спросила Маша.
Но никто не ответил, потому что никого уже и не было рядом с ними.
И тогда они посмотрели друг на друга и разом вспомнили, как именно попали сюда, в лес Мюррей, протянувшийся от северных берегов Корнуолла через весь Уэльс до южных земель Альбы.
Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою; ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она — пламень весьма сильный.
Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением.
Тристан невыносимо страдал от отсутствия зубной щетки. Вроде сколько лет уже провел в этом дремучем средневековье, а все никак не мог привыкнуть. И теперь, когда жизнь сделалась вроде бы поспокойнее, смертельные схватки и даже любовные безумства остались позади, он решил помаленечку, в рамках возможного, заняться благоустройством быта. Этакая робинзоновщина. И оказалось, что при достаточной смекалке из британских подручных материалов десятого века многое можно сделать. В том числе и зубную щетку. Он выстругал изящную, хорошо ложащуюся в ладонь рукоятку из куска доброго старого вяза, на конце изобразил углубление под собственно щеточку, густо натыкал свиной щетины в специально сделанные прорези и залил хорошо твердеющей смолой. Ну конечно, не «Колгейт-плас» и даже не воспетая Марком Твеном профилактическая зубная щетка Петерсона, но удовольствие во время утреннего туалета получить можно. Труднее оказалось с пастой. Твеновский янки, помнится, с удивительной, можно сказать, небрежной легкостью начал производить в раннем средневековье свой замечательный «Нойодонт». Но то ли хваленая американская паста девятнадцатого столетия была на самом деле откровенным дерьмом в сравнении с нынешними шедеврами фармакологии и парфюмерии, то ли все эти рассказы о производстве — наглая ложь. Ведь Тристан над проблемой пасты попотел изрядно. Сушеные листья мяты ментоловый вкус так-сяк обеспечили, мел тоже камнем преткновения не стал, и получился зубной порошок. А вот достойного пластификатора — чтоб и не вредно, и для десен приятно — он так и не сумел найти, хотя искал долго. Сначала в Изольдиной ирландской аптеке, потом в ее же косметике.
А косметики у молодой королевы было уже к тому времени немерено, заметно больше, чем у Маши в Москве. Можно сказать, косметика стала здесь ее увлечением. К ирландским мазям и пудрам добавилась теперь еще одна коллекция. Изольда покупала новейшие средства у купцов, прибывающих с Востока, и с радостным удивлением открыла для себя, что там, в далекой Индии и еще более далеком Китае, делают уже практически все: и тушь для ресниц, и румяна, и тени, и помаду для губ, и даже лак для ногтей. В общем, жить можно.
Если что и угнетало Изольду всерьез, так это отсутствие водопровода, и однажды, когда она в очередной раз пожаловалась Тристану на дискомфорт, он вдруг сказал:
— Погоди, а помнишь, у Маяковского: «…как в наши дни вошел водопровод, сработанный еще рабами Рима». Мы-то вроде уже после Рима живем.
— Конечно, после, — сказала Изольда.
— Ну так и кликни своих рабов. Что они, хуже римских? Пущай сработают!
— Ванька, да ты же гений!
