— Вовремя примененное стрекало сбережет нервы? — улыбнулся Пертинакс.
— Ты можешь попробовать этот метод, — усмехнулся я. — Вскоре она будет стоять перед тобой на коленях и смотреть на тебя как на своего господина, и это будет лучше для вас обоих.
— Ей как рабыне, я мне как господину, — добавил он.
— Да, — кивнул я. — Как она может быть рабыней, если Ты не можешь быть господином?
— Боюсь, что мне недостает храбрости и силы воли, чтобы быть господином, — вздохнул Пертинакс.
— Тогда продай ее другому, — предложил я, — тому, кто будет обращаться с ней так, как она заслуживает, и, как она сама в глубине души желает, чтобы с ней обращались.
Пертинакс замолчал, но было заметно, что он раздражен.
Какой мужчина, в конце концов, положа руку сердце, на не хочет владеть женщиной? Что может хотя бы начать сравниваться с такой собственностью?
Впрочем, возможно, подумалось мне, он мечтал о другой женщине, о другой рабыне, что была бы беспомощной у его ног?
Только хватит ли ему храбрости, воли, доброты, сострадания, чтобы бросить ее к своим ногам, и держать там не идя ни на малейший компромисс, и сделать ее счастливой?
— Так почему Сумомо не должна уважать Таджиму? — спросил я. — А Джейн Пертинакса?
— Возможно, потому что мы слабаки, — проворчал Пертинакс.
— Я так не думаю, — покачал я головой.
— Возможно, — предположил Пертинакс, — все дело в том, что ни один из нас не говорит по-гореански с рождения, возможно, потому что ни один из нас не родился в этом мире. Мы слишком выделяемся на фоне остальных, как варвары.
— Я тоже, — напомнил я, — такой же варвар, как и вы оба.
— Нет, — вздохнул Пертинакс, — Ты гореанин.
— Таджима, — заметил я, — теперь тоже гореанин.
— Не думаю, что Сумомо понимает это, — хмыкнул Пертинакс.
— Опасное заблуждение, — прокомментировал я.
— Возможно, — пожал он плечами.
— Пертинакс, — сказал я, — однажды также сможет назвать Гор своим миром.
— Не легко быть гореанином, — покачал головой он.
— Когда-то, давно, — заметил я, — никто не был гореанином.
— А теперь, многие?
— Конечно, — кивнул я.
— Так ли это хорошо считать Гор своим миром? — спросил Пертинакс.
— Этот вопрос может задать только тот, кто не знает Гора, — сказал я.
— Я не понимаю, — признался Пертинакс.
— Хорошо ли быть живым? — поинтересовался у него я.
— Конечно, — ответил он.
— Тогда Ты ощущаешь Гор, — констатировал я. — Как только мужчина познал Гор — он жив. С того момента как мужчина познал Гор, он никогда не вернется в прежнее состояние.
— Таджима теперь идет сюда, — предупредил Пертинакс.
— Вижу, — кивнул я.
Видел и то, что Сумомо, возможно, получив сигнал от Ханы, обернулась, и, казалось, удивленно посмотрела вслед Таджиме. Мужчина уходил не оглядываясь на нее. Мой товарищ не выглядел довольным. Хотя его лицо предельно бесстрастным, я видел напряжение его скул, говорившее о стиснутых до крошащихся зубов челюстях. Его явно переполняли ярость и стыд, показать которые, ему не позволяла его гордость. Ведь он был искренне обеспокоен безопасностью и благополучием Сумомо. И вот его презирают за его же беспокойство, возможно даже насмехаются над этим. Конечно, с его точки зрения, к нему отнеслись ужасно, очень ужасно. Я подозревал, что теперь Таджима будет смотреть на контрактную женщину иначе, несомненно, как на менее достойную его беспокойства, которое, и он теперь должен это признать, было совершенно неуместно. Я не сомневался, что если бы мы находились в любом другом месте Гора, и она была бы заклеймена и сидела голой в рабской клетке, то он приобрел бы ее, несомненно, сколько бы она не стоила. Вот тогда бы ее ждала превосходная, изысканная неволя в его ногах, а уж он бы проследил за тем, чтобы получить от нее полное удовлетворение. Безусловно, шансы на это были невелики, поскольку контракт Сумомо держал Лорд Нисида. И, несомненно, гордая Сумомо слишком хорошо знало об этом факте. Она полагала, что может чувствовать себя в безопасности, прячась за стенами крепости этикета. Мне подумалось, что пройдет немало времени, прежде чем заживут душевные раны Таджимы. Как говорится, не та из ран самая глубокая, которая кровоточит. К тому же, память у пани очень хорошая.
— Ты видел? — спросил Таджима, присоединившись к нам.
— Сумомо принадлежит ошейнику, — пожал я плечами.
— Она — пани, — напомнил мне он.
— Нисколько не сомневаюсь, что среди пани хватает женщин в ошейниках, — усмехнулся я.
— Да, — согласился Таджима, — но это, прежде всего, женщины из вражеских домов. Захваченные, они могут быть низведены до ошейниковых девок.
— Из вражеских домов? — заинтересованно переспросил я.
Но Таджима промолчал.
