Я подозревал, но не стал говорить этого вслух, что у отношения Сумомо к Таджиме могли быть менее ясные мотивы, более тонкие и глубокие, чем простое презрение к тому, к кому она могла бы относиться как к выходцу из чужого мира. Я подозревал, что она боролась с непреодолимыми эмоциями, бушевавшими внутри ее, с тоской, с желанием почувствовать его плеть, с любопытством относительно того, каково бы это было бы, стоять перед ним голой на коленях и прижимать губы к его босым ногам, каково было бы извиваться в его руках, быть беспомощной и принадлежащей ему, как только женщина может принадлежать, принадлежать до последнего едва слышного удара ее покоренного и сдавшегося сердца, до последней послушной клеточки ее покоренного тела.
Конечно, я не стал говорить все это Таджиме.
Мы перенесли внимание на закрытую и, по-видимому, забаррикадированную дверь хижины. Несколько пани во главе с мужчиной в маске теперь стояли по обе стороны от двери.
Один раз я успел заметить, испуганное лицо, мелькнувшее в маленьком, открытом оконце.
Человек в шлеме с пугающей маской и окровавленным мечом в руке, коротко кивнул, и несколько асигару, принесших угли от рассыпавшегося, почти догоревшего павильона, зашвырнули эти угли на крышу хижины, покрытую сухими ветками и соломой.
Мне казалось, что было бы неплохо предупредить забаррикадировавшихся внутри, опасных и несомненно охваченных паникой пленников хижины о намерении осаждающих, что они могли бы обдумать разумность капитуляции. Однако пани отказали им в подобной любезности.
— Нет, — сказал Таджима, стоявший теперь рядом со мной, останавливая мое движение в сторону хижины.
— Они же сгорят заживо, — в ужасе пробормотал Пертинакс.
Крыша занялась огнем почти немедленно.
— Надо известить Лорда Нисиду, — призвал я. — Пусть он вмешается.
— Так вон же Лорд Нисида, — сообщил Таджима, указывая на фигуру во внушающей страх маске и с окровавленным мечом.
— Не может быть, — опешил я.
— Очень даже может, — заявил Таджима.
— Но его меч окровавлен, — указал я.
— Лорд Нисида — великий воин, — пожал плечами Таджима.
— Он что, сражается? Меч против меча? — удивленно спросил я.
— Конечно, — кивнул Таджима. — Это — наш путь. Кто согласился бы идти за другим?
— Возьмите их в плен! — воскликнул я.
— Нам не нужны пленные, — развел руками Таджима.
Обычно в гореанских войнах пленных стараются брать. Их можно допросить, отправить на работы, продать и так далее. Кроме того, иногда, если пленник оказывался важным и состоятельным, его могли бы выкупить. Пани, как оказалось, пленных взять могли, но делали это редко, а если и брали, то чтобы замучить пленника, а потом казнить распяв его на кресте, по-видимому, прежде всего, для примера, чтобы запугать врагов, уменьшить желание к мятежу и так далее. Вообще на Горе обычным методом казни является сажание на кол. Но пани расценивают это как варварство, зато на распятие на кресте смотрят вполне лояльно. Очевидно, такие пристрастия зависят от культурного фона. Возможно, одна из причин, по которым пани не стремятся брать пленных, состоит в том, что они ожидают от пленника, если он благородный, что он покончит с собой, стерев тем самым свой позор того, что он попал в руки врага, и если это так, оставление его в живых, это просто неуважение к нему, а убийство, это помощь в том, что он сделает сам. Кроме того, взятию пленных препятствует тот факт, что головы ценимы и важны в плане продвижения по службе. Но есть и интересное исключение к этому правилу, когда пленник, или человек близкий к пленению, хочет получить право принять нового дайме или сегуна. Сделав это он будет связан честью и обязан служить новому вождю, как служил прежнему, и, похоже, в этом деле на него вполне можно будет положиться. Он не наемник, он верный последователь того, за кем он следует, кто бы это ни был.
На мой взгляд, главная причина не брать пленных, или не делать это своей обычной практикой, вероятно, состоит в том, что пленник-мужчина опасен. Его опасаются и, возможно, небезосновательно. Таким образом, это кажется разумным избавиться от него как можно скорее. Точно так же, на Земле, в некоторые периоды Средневековья, избавлялись от пленных, если под рукой, особенно в полевых условиях, не было никаких удовлетворительных условий для лишения их свободы передвижения, вроде клеток или чего-то подобного.
Их горящей хижины послышались панические крики.
— Возьмите их в плен! — крикнул я.
— Успокойся, Тэрл Кэбот, тарнсмэн, — сказал Таджима. — Они пришли убить нас. А теперь мы убьем их.
Внезапно дверь была брошена в сторону, открытая изнутри.
Человек в объятой огнем одежде, закрывая глаза руками, вывалился из хижины. На него немедленно обрушились мечи сразу с двух сторон.
Над хижиной поднимались клубы дыма. Стены уже были охвачены огнем.
Еще один мужчина, задыхаясь и кашляя, врывался наружу и, пробежав пару шагов, был зарублен. Третьего, выскочившего следом, ждала такая же судьба.
Думаю, что люди в хижине были ослеплены с дымом и обожжены огнем. Еще двое появившиеся из двери были убиты немедленно.
