Я ощущал благоговение, которое вызывал этот мужчина, благоговение, к которому я, даже не будучи пани, оказался остро чувствителен. Это благоговение, казалось столь же ощутимым как воздух. Несомненно, причин тому было много. Возможно, отчасти, тому виной была его необычная, впечатляющая, где-то даже несчастная внешность. Частично на это могла повлиять его репутация, понимание того, кем он был, что он делал, и что он мог сделать. Возможно также, частично, на это работало понимание того, чтоб находишься в присутствии человека, который живет отшельником, неуклонно и сосредоточенно поглощенным поиском чего-то, не ясного остальным людям, скрытого где-то, то ли внутри, то ли снаружи. Есть люди одинокие, чрезвычайно одинокие, посвятившие свои жизни непреклонному служению идеалу или мечте, поиску факта, открытию причины или планеты, разгадыванию тайны, созданию прекрасной поэмы. Мне вспомнился Андреас из Тора, и его мечте создать песню, которую пели бы тысячи лет, вспомнился Терсит из Порт-Кара, с его планами построить могучий корабль, прекраснее которого еще не было на свете. Я подозревал, что этот мужчина был именно таким человеком, искателем, путешествующим по неотмеченным на карте, и даже невидимым, дорогам и тропам, непонятным для остальных. Совершенство, которое он искал, насколько я понял, было простым, тем, которое ищут многие, но находят лишь единицы, тем, которое я, даже будучи членом касты Воинов, да и другие мои братья по оружию, сочтем мучительно желанным, но почти недостижимым, и к которому мы не осмеливались стремиться. Это было совершенство сердца, глаза, ума и тела, достичь которого можно было только посвятив все жизнь целиком размышлениям, жертвам и дисциплине, чтобы понять и стать единым с тем, что называют душою меча.
Он был Нодати.
— Я рядом с лагерем, но не из лагеря, — ответил он. — Я — тот, кто вне.
Я подумал, что он, действительно, разными способами, был тем, кто был вне. Его замечание прозрачно намекало на то, что он не собирался присоединяться к нашей работе, что он предпочел бы не вмешиваться в нее.
Это было его решение.
Я поклонился.
— Мастер, — поклонился следом Таджима.
— Мастер, — присоединился Пертинакс.
Дань уважения была принята странным человеком, после чего он повернулся и ушел.
— Это были Нодати, — с благоговением сказал один из мужчин.
— Я впервые увидел его, но я о нем много слышал, — заметил другой.
— Я что, есть кто-то, кто не слышал бы о нем? — спросил его третий.
— Он больше, чем мужчина, — заявил один из асигару.
— Боюсь, он не согласился бы с этим, — покачал головой второй.
— Думаю, что он меньше, чем мужчина, — сказал третий. — Он только часть мужчины.
— Мужчины бывают разные, — заметил четвертый. — Он, одна из тех частей, которой может быть мужчина.
— Одинокая, ужасная часть, — добавил пятый.
— Внутри него живет демон, — заявил третий.
— И святой, — покачал головой первый.
— Или зло, — сказал пятый.
— Он — монстр, — не унимался третий.
— Он — брат клинка, — прошептал первый.
— Он слышит меч, — сказал четвертый. — Сталь говорит с ним.
— Говорят, острота его клинка такова, что он может рассечь плывущий цветок, не потревожив воды, — сообщил второй.
Я даже не думал сомневаться в этом, поскольку мне случалось видеть что-то подобное. Нет ничего необычного в том, что щелк падает, разделенный надвое, с встряхнутого меча.
— Его удар подобен молнии, и может разрезать пополам зерно Са-Тарны, лежащее на лбу мужчины, и не задеть кожу, — сказал четвертый.
В принципе, это было возможно, но я не хотел бы быть тем, кого привлекут для демонстрации.
— Одним ударом он может прорубить семь тел, — сказал пятый.
Если речь шля о телах людей, то это было маловероятно. Требуемая сила превзошла бы мощь урагана.
— Он может наносить удар в восьми направлениях сразу, — заявил первый.
Некоторые из этих заявлений казались мне очевидно невозможными, и были не более чем плодом воображения и легендой, но распространено считать, что в основании легенд лежит семя, потерянное в земле далекого прошлого, то самое семя, из которого выросли такие легенды, и у меня не было никаких причин сомневаться в том, что в таинственном товарище, только что появившемся, а затем, сразу исчезнувшем, было много, и необычного, и выдающегося.
