— Тасса, — сказал я, — будет рвать ваши паруса, ломать мачты, гнуть киль, крушить борта, поднимать на сто, на двести футов вверх, а затем бросать, словно ломаную игрушку, в волны внизу. Никто не выходит в Тассу зимой. Это — безумие.
— Скоро, — заявил Лорд Нисида, — мы выйдем.
— Она — рабыня, — сказал я Пертинаксу. — Используй ее для своего удовольствия.
— Нет, — отказался тот.
Сару стояла перед нами на коленях в полумраке сарая, который нам выделили для проживания.
— Расставь колени шире, девка, — велел я ей.
— Да, Господин, — отозвалась Сару.
— Шире, — прикрикнул я.
— Да, Господин.
— Используй ее, — предложил я Пертинаксу.
— Нет, — стоял на своем он.
— Лорд Нисида возражать не будет, — заверил я его.
— Нет, — повторил мой товарищ.
— Говори, — приказал я рабыне.
— Рабыня, — прошептала она, — жаждет служить господину.
Насколько отличалась она теперь, от той, кем он была на Земле, в ее пошитых на заказ туалетах, туфлях на высоких каблуках, шелковых чулках и все таком.
— Нет, — продолжал упрямиться Пертинакс.
— Присмотрись к ошейнику на ее шее, — предложил я ему. — Разве он не прекрасно там смотрится?
— Нормально, — буркнул он.
— Он там заперт, — намекнул я.
— Само собой, — кивнул мужчина.
— Полюбуйся на нее в тунике из реповой ткани, — посоветовал я. — Это — рабская одежда. Она мало что скрывает. Уверен, что Ты не можешь не найти ее привлекательной.
— Разумеется, — сердито проворчал Пертинакс.
— Волосы, конечно, все еще слишком коротки, — признал я. — Но некоторых женщин продают и с меньшими.
— Ну, если Ты так говоришь, — пожал он плечами.
— Уверен тебе это не должно помешать, — сказал я.
— Нет, — не стал отрицать Пертинакс.
— Ну так используй ее, — настаивал я.
Пертинакс раздраженно отвернулся и выскочил из сарая. Дверь с громким хлопком закрылась за его спиной. С гораздо более громким, подумалось мне, чем было необходимо.
Я невольно улыбнулся.
— Он не хочет меня, Господин, — прошептала Сару.
— Напротив, — заверил ее я, — он хочет тебя со всей свирепостью гореанского вожделения, хочет видеть тебя у своих ног, сокрушенной, подчиненной, беспомощной, умоляющей.
— Этого не может быть, Господин, — покачала она головой.
— Он хочет так, как не осмеливается признаться самому себе, — улыбнулся я, — он хочет тебя так, как он чувствует, что не должен позволить себе хотеть тебя, хочет тебя сильно, полностью, без малейшего компромисса или колебания.
— Но есть только один путь, которым мужчина может так хотеть женщину, — заметила блондинка.
— Верно, — согласился я.
— Он не может хотеть меня так, — прошептала она.
— Его страсть, его желание, его вожделение, именно такие, — заверил ее я.
— Конечно, нет, — покачала головой девушка.
— Он видит тебя у своих ног, — сказал я, — в алом шелке и наручниках, освещенную пламенем его жажды.
— Этого не может быть, — никак не верила мне Сару.
— Он хочет владеть тобой, — усмехнулся я, — как собакой. Он хочет, чтобы Ты принадлежала ему, как могла бы принадлежать собака.
— Я меньше, чем собака, — всхлипнула она. — Я — рабыня.
— Точно, — подтвердил я.
— Хочет ли он меня такой?
— Хочет, — заявил я.
Рабыня — имущество рабовладельца, полностью и совершенно, уязвимая и беззащитная собственность, с которой он может сделать все, что пожелает.
— Это именно то, — вздохнула девушка, — как я мечтала, чтобы меня хотели. Это именно так я хочу, чтобы меня хотели.
Я промолчал, глядя на стоявшую на коленях блондинку. В ее глазах стояли слезы.
— Какая женщина была бы удовлетворена, — спросила она, — если бы ее желали менее чем так? Какая женщина была бы удовлетворена, если бы ее хотели меньше, слабее чем так?
— Полагаю, что многое зависит от женщины, — пожал я плечами.
Конечно, многие удовлетворились бы чуть теплыми отношениями. Возможно, они просто не знали ничего другого.
— Некоторые из нас хотят большего, — заявила рабыня, — хотят, чтобы нас желали так, что мы оказались бы в ошейнике, хотят быть настолько желаемыми, настолько вожделеемыми, что мужчина не будет удовлетворен ничем иным, кроме как видом своего ошейника запертого на наших шеях.
— Ты, правда, хочешь быть столь желаемой? — спросил я.
— Да, — ответила она, — вплоть до ошейника.
— Но тогда Ты будешь принадлежать, — заметил я.
— Да, — кивнула Сару.
— Ты будешь собственностью, — добавил я.
— Да, — согласилась она, — собственностью моего господина.
Я отметил, что она, в своем напряжении, задумчивости и слезах, позволила коленям закрыться, но я не увидел в этом ничего критичного.
— Вообще-то, я привел тебя сюда, — заметил я, — не для того, чтобы помучить Пертинакса.
— Господин? — не поняла Сару.
— Однажды, — пояснил я, — когда Ты наивно думала, что все еще была свободной женщиной, и что имя Маргарет Вентворт было твоим, Ты обмолвилась среди прочего о том, что Ты поняла, что кто-то будет оказывать на меня влияние посредством женщины.
— Да, Господин, — сказала она.
