– Что, настучал уже? – криво усмехнулся тот. – Поступал тут один кадр с панкреатитом. Днём поступал. Я ему всё, что надо, назначил, капать начали. Тут Гиви припёрся чем-то сильно расстроенный. Ну и давай ко всем цепляться. На сеструху наорал, на меня полкана спустил – мол, вид внешний несоответствующий, назначил мало, сам музон слушаю лёжа. Истерику тут закатил. Бегал, бегал, потом вообще маразм крепчал – оперировать того мужика собрался. Я ему говорю – нафига, там нет перитонеальной симптоматики, а он – нет, пойдёшь со мной…
Горевалов закурил (разговор происходил не в учебной комнате, а в «лаборантской», в которую он стал вхож после того вечера в «Витязе»), уселся в кресло, скинул шапочку и продолжил мысль – значит, Гиви был неправ, дежурство же он сам закончил, больного передал, а своё личное время на работу тратить не собирается и шестерить никому тут не будет. Пётр Егорович передал суть дела как всегда – очень кратко и очень ёмко, так, что сомневаться в его правоте становилось невозможно. Своеобразная речь Горевалова давала как бы рельефный слепок ситуации в масштабе 1:1. Образ вредного придирчивого заведующего, намеревающегося «припрячь» дежурного доктора, получился очень отрицательным. Образ молодого хирурга, со спокойной иронией отстаивающего свою честь и достоинство, вызывал симпатию.
Самарцев дослушал, опустил голову, тяжело вздохнул.
– Нет, Петя, неправ в в данном случае ты, – начал А.М., настраиваясь на длительную и нелёгкую беседу. – Так не делают! Во-первых, ты допустил ошибку в назначениях. Гаприндашвили тебе сделал замечание совершенно обоснованно. Во-вторых, убежать, бросив в отделении больного в тяжёлом состоянии – грубейшая деонтологическая ошибка…
Восьмиугольное лицо Горевалова вытянулось, выражая возмущение и протест всеми мимическими мышцами. Врождённое чувство собственной правоты в нём было сильно задето. Но Самарцев не позволил себя ни остановить, ни перебить. Он немедленно повысил голос и дал волю чувствам. Сдерживаемых эмоций в последние дни внутри скопилось предостаточно, особенный негативизм направлен был против молодёжи. Последняя решительно отбивалась от рук и выходила из-под контроля.
– Чёрт знает что! Пётр! Ты в хи-рур-гии! Здесь не детский сад, не дискотека, не ваша безбашенная… тусовка! «Шестерить» – откуда такой лексикон? Где ты таких слов нахватался? Не смей! Слышишь, не смей использовать их в разговорах со старшими! Тебе доверяют, к самостоятельной работе допускают, а ты что себе позволяешь? Гаприндашвили тебе кто – мальчик?! Где сознательность, где ответственность, где серьёзность? Где элементарное желание освоить профессию? Тебе идут навстречу, а ты вот как себя ведёшь!!
Гнев человека редкогневающегося страшен. Наверное, имей Самарцев возможность как-то самоограничиться, он поубавил бы резкости. Но доцент был чересчур раздосадован, чтобы суметь сдержать в себе желчь. Как ни странно, но тон был взят верный. Пётр Егорович сменил возмущённое выражение сначала на удивлённое, потом на задумчивое, потом на виноватое. Смена эмоций на его малоподвижном и упитанном лице происходила медленно и последовательно, точно природное явление – восход и закат солнца, точно морской отлив, обнажающий обширные отмели, точно смена Караула у Мавзолея. Последнее сравнение выбрано только потому, что на него приходят посмотреть тысячи москвичей и гостей столицы. На гамму гореваловских выражений посмотреть тоже очень стоило. На этой цельной натуре она была первозданно непосредственна и естественна, ничем не ниже улыбки Джоконды. Горевалов как натурщик мог бы очень и очень прославить бессмертного Леонардо, если бы тот уже не был так знаменит.
– Не знаю, Пётр,– снова водрузил очки на нос Самарцев. – При таком отношении к делу из тебя никогда не получится хирурга. При всей моей благожелательности и готовности помогать – помогать тебе встать на ноги, я ощущаю своё полное бессилие. Придётся, видимо, мне выходить на Егора Петровича, ставить его в известность о твоих в кавычках успехах.
– Давайте, Аркадий Маркович, батю пока трогать не будем. У него своих проблем выше крыши.
– Боюсь, что всё же придётся мне сделать это. Конечно, не хочется отвлекать Егора Петровича, но…
– Аркадий Маркович, ну зачем? Сами разберёмся. Я вас и так понял. Да, был неправ. Готов исправиться. Что мне сделать надо?
А.М. вскинул взор поверх очков на собеседника, пригляделся недоверчиво, слабо улыбнулся.
– Неужели дошло? Пётр, ты признаёшься мне, что был неправ? Ну наконец- то. Я уже и не надеялся повлиять на тебя, мне показалось, что ты безнадёжен. Прости за резкости, но…
– Да не, всё нормально. Всё пучком… Что мне теперь делать-то?
– Немедленно подойди к Гиви и извинись!! Он вспыльчив, но отходчив. Останься с ним на его дежурство, и тоже не теряй времени, останься на следующее. И обязательно просись на первую же операцию, которую он будет делать. На любую операцию. Только так ты сможешь реабилитироваться.
Молодой хирург прогнал с широкого лба последнее облачко протеста, взглянул ясно, кивнул.
