Потом делал обход во 2-й хирургии. Чёрт, неприятно было видеть свою больную Лихолётову, у которой случилась эвентерация на шестые сутки после удаления им кисты печени. Идиотское и редкое осложнение. И ведь ушил-то хорошо, чего ж рана-то вдруг разошлась? Вдвойне неприятно было, что случилось это на дежурстве у Ломоносова, и тот оперировал больную повторно. Можно было подумать, что вот, «доцик» (Самарцев знал, что иначе тот о нём не отзывается) напортачил, а он – герой, больную спас.
Аркадий Маркович беседовал с «этим пенснятым» (золотые очки Ломоносова его очень раздражали. Самарцев носил большие квадратные в роговой оправе- нормальные советские линзы, подобающие научным работникам) наедине сразу по горячим следам, ещё до отъезда. Он без обиняков спросил, в чём тот видит причину расхождения операционной раны в ближайшем послеоперационном периоде.
– Проще пареной репы, – съехидничал Виктор Иванович. – У больной-то была не киста, а абсцесс вялотекущий! Она истощена, гипотрофична, разрез приличный, регенерация тканей снижена. Адгезивность на нуле. Разошлись диагнозы – разошлась рана…
– Как абсцесс? Банальная асептическая киста, посев не дал результатов…
– А если это специфическая флора? Микобактерии, L- формы, госпитальные штаммы? Их высеять могут только в НИИ микробиологии, да и то едва ли это возможно вне данного организма. Потом, паразитические protozoa. Думал о них? Амёбу, например, вообще хуй когда найдёшь в содержимом полости. Лямблии – тоже ведь не микроб, а одноклеточное простейшее. Так что посев, Маркович, нам ничем не поможет. А клинически и интраоперационно, судя по описанию макропрепарата в протоколе, патологоанатомически – настоящий абсцесс, с интоксикацией, с лейкоцитозом, с исхуданием.
– Это спорный вопрос…
– Ты сам его поднимаешь. На мой взгляд, в истории болезни недвусмысленно описана клиника именно абсцесса печени, а не кисты. Поэтому предоперационную подготовку нужно было провести интенсивнее, Аркадий Маркович. Подкапать – альвезин, гемодез, рео там, хуйню-муйню, сам знаешь, – Ломоносов преспокойно уселся в присутствии доцента кафедры. – Разумеется, это моё мнение, и я его никому, кроме тебя, не высказывал. Сам попросил. Я человек прямой – если ты или кто-то другой хуйню порет, то я так и скажу. Наедине скажу, не ссы, я кадило всемирное раздувать не умею, как ты, – Ломоносов вдруг резко перешёл на «ты».
Аркадию Марковичу коллеги не тыкали уже лет 10. Его покоробило, но он удержался. Всё же собеседник был старше, и опыт… да, похоже, опыта работы ему не занимать. И в Москве работал… Чёрт, ну не может такого быть!
– И всё же я в отношении абсцесса с вами не согласен…
– А мне это похую, Маркович, – нахамил грубиян, едко вглядываясь в собеседника. – Ты ж у нас доцент. Как говорится, «жираф большой». Я с тобой спорить не буду. Если хочешь прийти к истине – давай обсудим случай на конференции. Или просто Тиха попросим мнение высказать. Кстати, ты капсулу на морфологию посылал? Посылал? Ответ когда будет?
Аркадий Маркович ответил, что не посылал – капсула была белёсая, легко отделилась от стенок печени, нигде не пенетрировала.
Ломоносов блеснул на Самарцева очками, передёрнул верёвочками тонких язвительных губ.
– Маркович, такое впечатление, что ты абсцесс печени никогда и в глаза не видел. Штука вообще-то редкая в этих широтах. Среди афганцев абсцессов полно, у негров встречаются. Мне раньше доводилось их выколупывать частенько. С бякой этой надо осторожнее… Так что у тебя три ошибки – предоперационная подготовка, та, что ты ушёл из брюха без дренирования ложа и та, что ты ушился послойно…
Тут седого хирурга позвали в перевязочную, и Аркадию Марковичу пришлось удовольствоваться этим. Разговор потом долго вспоминался, едва не каждый день. Хорошо, что уехал в пансионат, там, на природе, боль отошла как-то, заслонилась другими мыслями.
То, что Ломоносов прав, то, что у больной действительно имелся абсцесс печени с атипичным течением, то, что послеоперационное осложнение было предсказуемым и предотвратимым, то, что могло быть и гораздо хуже – Самарцев пытался из глубины сознания не выпускать и в слова, пусть и мысленно, не облекать. Вместо этого он ходил, скрежеща зубами, и снова осуждал врага своего.
Ну почему именно тот снова дежурил! Почему эвентерация произошла именно тогда? Ну почему никто другой не дежурил, из своих, кто бы зашил живот молча, не комментируя? Воистину Тихомиров прав: хороший врач – последний врач… Теперь, когда этот бурбон сунул нос в историю болезни, это даёт ему право критиковать доцента Самарцева, обвинять в диагностических и тактических ошибках. Чуть ли не в желторотости! И не отмоешься.
