Неуютно я чувствую себя в этом мире. Как клочок бумаги, как обёртка из–под «Сникерса», как бычок от сигареты, как испорченная ручка, как отработавшие часы. Всё, что я мог сделать, я уже сделал. Всё написал, всё узнал, всё попробовал, всё выпил. И вот теперь я ничего не хочу. Некоторые люди готовы пойти на всё, чтобы ничего не хотеть, их терзают смутные желания, очевидные желания, непонятные и глупые желания, желания, которые, исполнившись, образуют на своём месте новые. А меня уже не терзают. Всё, что мне осталось — только умереть. Вот так и наступает смерть. Когда человек ничего больше не хочет — значит, он умер. Он играет в «русскую рулетку» до тех пор, пока пуля не пройдёт сквозь его мозг, он прыгает с километровой высоты без парашюта и он ничего не понимает. Не понимает, почему он так равнодушен к смерти, куда делись его желания, почему ему наплевать на всех, кроме себя, а сам он бежит умирать. Странно? Не очень. Просто это смерть уже вошла в него — она отняла у него ненависть и желание отомстить, она отняла у него ощущения и ему расхотелось есть и трахаться, она отняла у него желание быть, отняв разум, и всё остальное. Был один случай, кажется, с Горьким. Поехал он в деревню и разговорился с одним мужиком. Мужик был грустный и сказал, что завтра умрёт. Горький посмотрел, какой он молодой и здоровый, и стал заверять, что с таким бугаём, как он, ничего не может случиться. А наутро мужика убила копытом лошадь. И я говорю, что есть такое состояние — предсмертное. С какого–то момента человек начинает готовиться или его начинают готовить к трансцендентному. Вот поэтому у него исчезают желания. Это всё чушь, что перед смертью люди что–то хотят. Они могут притворяться хотящими, чтобы заранее не расстраивать близких. И сейчас я в таком состоянии. Зачем я всё это пишу? Зачем диктовал Павлов, что он чувствует, когда умирал? Думаете, у нас с ним желание такое? Нет, просто надо занять себя чем–то, пока душа одевается, дабы вступить в новый мир подготовленной и не замёрзнуть. А в том мире тоже будет трансцендентное, и в мире, который за ним. И что такое смысл, если он за гранью познаваемого? Есть вещи, есть события и явления, но смысл скрыт. И поэтому все мы в ловушке, мы всегда в ловушке! У каждого есть своя ловушка, и она безупречна. Настолько безупречна, что нет ни малейшей надежды, что найдётся щель, маленькая дырочка или неточность, через которую можно будет выбраться, обойти поймавший тебя закон. И все трепыхаются, долбятся лбом о стены, пока не наступит предсмертное состояние, и никому и невдомёк, что за пределами ловушки просто ничего нет, вакуум. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. И если бы даже нашлась какая–нибудь щёлочка, этот вакуум высосет тебя наружу, хватающегося за разные предметы внутри, высосет по частям, по клетке, по молекуле, и летать твоим частицам вечно по настырной темноте. Но радует хотя бы то, что все ловушки такие разные по форме и цвету, нет, наверное, двух одинаковых ловушек. Меня это, во всяком случае, радовало. Ведь нет ничего прекраснее непонимания между людьми, нет ничего прекраснее ментального мазохизма, когда испытываешь радость от еды только неделю поголодав, радость от секса после долгого воздержания, радость от жизни после погружения в страх и неизвестность. И непонимание — оно возбуждает, оно толкает на поступки, оно заставляет горячиться, доказывать, пытаться заглянуть в чужую ловушку хоть одним глазком. А если ты вдруг заглянешь, то всё сразу кончится — ты увидишь банальность, скажешь: «Так вот, оказывается, как у него…» и будешь или залеплять побыстрее дырку, чтобы не видеть этой ерунды, или стараться забыть, чтобы снова стало интересно. Ловушка — страшная вещь, но у меня есть подозрение, что она для чего–то полезна. Ну, мне пора! Пойду попробую разузнать, для чего.
Когда я зашёл, она уже собиралась улетать. Она была последняя, кто остался.
