Мы работали тогда журналистами в одной из московских газет. Наташка, она — агрессивная, напористая. Я, наоборот — тихий, интеллигентный. В общем, разводили мы клиентов хорошо. Один известный банкир выболтал, что в 1989‑м году, будучи директором плодоовощной базы, украл пять составов с финской сырокопчёной колбасой… Он сам так и не понял, как он нам это рассказал. Потом за нами бегали несколько его парней, совали конверты с деньгами и угрожали, но статью мы всё равно напечатали. И вот однажды Наташка выкопала человека, который считает себя ангелом. Она была довольно сильно возбуждена, когда рассказывала, а я сразу решил, что ничего интересного встреча с ним не обещает. Так оно и было — в первый раз ангел просто не явился. Во второй раз он согласился уделить нам несколько минут в метро. Когда мы вышли из поезда, он уже стоял, прислонившись к столбу — обычный среднего роста человек в сером пальто. Но мы почему–то сразу поняли, что это именно ангел. Мы поздоровались, и он попросил нас быть как можно более краткими. Мы, слегка обиженные, в свою очередь попросили его давать точные и краткие ответы. Он согласился.
— Тогда с банальностей, — сказал я. — В чём смысл жизни?
— Я полагаю, в жизни. Хотя личный найденный смысл тоже имеет смысл.
Наташка сразу «наехала»:
— Почему так неуверенно и каламбуристо? Вы же ангел!
— Бытиё многозначно и парадоксально, — ответил он.
— Так быть или не быть? — спросил я. Ситуация начинала меня раздражать.
— Наверное, стоит попробовать и то и другое.
— Ангелы смеются? — спросила Наташка.
— Да, но мы смеёмся внутренне. Я люблю юмор выстраданный, заслуженный, глубокий.
— Будет ли Конец Света? — спросил я.
— Не исключаю. Но это зависит только от вас. Не от массы, а от каждого конкретно. Если хоть один будет против, то — нет.
Наташка:
— И как вы стали тем, кем являетесь?
— Я предстал перед Судьями — я, забывший свои детские мечты, я, решивший, что всё, что ни делается, всё — хорошо. Мне открыли глаза.
Я:
— И теперь вы здесь? Какова же ваша миссия?
— Люди проявляют свою силу, свою жестокость и агрессию — я впитываю это в себя.
— Меняется ли мир? — мне стало как–то спокойно и уютно. И тут он замялся на несколько секунд.
— Пока не успел заметить, — сказал он наконец. — Люди до безумия консервативны — не любят ничего менять, кроме поверхностного. Скорее, его меняют — осторожно, изнутри…
— Кто? — Наташка уже стояла с открытым ртом — интересно ей было.
— Философы. Есть такая категория существ, не обязательно людей. Люди верят во внешние устоявшиеся формы, философы — в формы, устоявшиеся внутри них. Всё, что внутри, ищет лёгкий путь и способно изменять. Притом, философы могут воспринять и использовать всё многообразие внешних форм…
— А кто отвечает за нашу судьбу, пишет её? — спросил я.
— Отвечаем мы, а творите её вы сами. Вне времени, до жизни и после жизни, по определённому закону. А закон есть Бог.
Тут уж я задумался. Я очень хорошо понимал и чувствовал всё, что он говорит, и, поверьте, было над чем задуматься. Наташка что–то заволновалась:
— А вас не смущает, что всё это может быть напечатано? Вы поставили на это защиту «от дураков» или что–нибудь такое?
— Дураков нет. Хотя… Если после всего, что я вам сказал, вы задаёте такие вопросы, в этом можно начать сомневаться…
Выражение лица его было по–прежнему серьёзным, но весёлая искорка промелькнула на мгновение в его глазах. Он глянул на часы и сказал, что если через пять секунд не убежит, опоздает на важную встречу. Мы попрощались. Я рассчитывал почувствовать что–то необычное, когда жал ему руку, но ничего такого не произошло. Он сел в поезд, последний раз глянул в нашу сторону, и мне показалось, что лицо у него невероятно уставшее и измученное.
Мы состряпали что–то из этого короткого интервью. Признаться, дурацкое, и, естественно, это не напечатали. Не до того нам было. Скоро мы вообще ушли из редакции. Наташка бросила мужа и мы обвенчались. Вся жизнь моя идёт с тех пор как во сне, как будто я постоянно нахожусь в трансе. Люди — неестественные, предметы — нереальные. Я ищу вокруг добро, а вижу только волнистые причудливые формы и познание — бесконечное познание, отравляющее душу. И мне не хочется любить, не хочется стремиться к чему–то. Хочется только утонуть в этой ужасной, серой, холодной вечности вокруг — без ангелов, без Бога, без меня. И долго–долго идти ко дну, пока не стукнутся ноги о холодный песок и не найдёт покоя моя сущность, съедаемая коррозией…
