Следующим воспоминанием был прорвавшийся сквозь дремоту назойливый гул. Казалось, я прежде не слышал ничего столь же громкого. Гул то нарастал, то затихал, превращаясь в медитативное «вжух-вжух». Затем он сделался совсем нестерпимым; кожу стало жечь, пока звук не достиг пика и вибрация не прекратилась, уступив место низким, встряхивающим все внутренности басам.
Дед рассказывал мне, что в военные годы летчики люфтваффе не заморачивались с изменением звука двигателей своих самолетов. Таким образом, всегда можно было отличить «хейнкель» от «веллингтона». Звук двигателей обязательно сопровождался то нарастающим, то стихающим сигналом, пики звуковых волн синхронизировались и расходились по нескольку раз за секунду. Дед иллюстрировал это, потирая руки с растопыренными пальцами. Вверх-вниз. Мой дед был звукоинженером на «Радио Пикадилли» и знал множество звуковых примочек. Благодаря ему я увлекся электротехникой и пошел работать в телефонную компанию… но старик не виноват, он-то хотел как лучше.
Открыв глаза, я увидел перед собой бежевую штукатурку. Кончик моего носа был в дюйме от стены. Я лежал на чем-то мягком, на боку, как обычно кладут человека в бессознательном состоянии. Попробовал пошевелиться – фиг там. То ли меня связали, то ли я слишком ослаб. Тут меня перевернули на другой бок, и я увидел ее. Рот был свободен – ни кляпа, ни трубок. Она казалась бледной яйцевидной фигурой на оливково-зеленом фоне. Лежа в такой позе, я не видел ее лица, только размытую белизну живота.
Тут до меня дошло: я в больнице. Это объясняло и убогий интерьер, и навязчивый запах тлена. Женщина была то ли медсестрой, то ли санитаркой в белом халате, со стетоскопом на шее. Позади нее висели зеленые занавески – ими обычно закрывают лежачих больных, когда тем нужно опорожниться. Я слышал, как за занавесками что-то щелкает и пикает. Похоже, кому-то было хуже, чем мне. Лишний повод для оптимизма. Пошевелиться я по-прежнему не мог, но это ничего не означало. Такая вот фигня, наверняка посттравматическое расстройство. В 1962-м война во Вьетнаме казалась пустяковым делом… ха-ха.
Она заговорила. Этот же голос я слышал в машине «скорой помощи».
– Отлично, – сказала она. – Очнулся. Еще немножко – и мы со всем управимся. Несколько простых тестов – и хватит.
Я вытянул шею, чтобы взглянуть повыше. Ее халат был небрежно наброшен поверх черной футболки со смутно знакомым рисунком – вроде контурной карты лунной поверхности. Стетоскоп болтался на груди. Волосы зачесаны назад и стянуты в простой хвост. Губы бледные, на носу – круглые темные очки. На голове – массивные черные наушники, подсоединенные к поясному аккумулятору. Шумоподавляющие, как у пилотов вертолета. Я вспомнил, что видел ночью вертолет, но… нет, просто совпадение.
Странный прикид для медсестры. Откуда-то прозвучал тихий голос: «Мыслишь чересчур рационально. Ты по уши в дерьме, но ни за что не признаешь этого, пока действует экстази». Я пропустил это мимо ушей, сосредоточившись на женщине. Заметил на ее халате (скорее таком, как у ученого, чем как у медсестры) ржаво-красные пятна.
– Можно чего-нибудь выпить?
Она сунула руку в карман, достала черную коробочку размером с сигаретную пачку, взглянула на часы:
– Отметка в журнал: пять тридцать. Пациент впервые произвел внятное действие. Запросил жидкость. Предположение: остаточных когнитивных функций хватает для координирования нормального пищевого и физического поведения. Другими словами, потребление питательных веществ со стороны субъекта останется в прогнозируемых рамках. Вывод: запрос, вероятно, вызван действительной биологической нуждой. На всякий случай пропишу пациенту внутрь двести пятьдесят миллилитров ячменной воды с гликолятами. Конец записи.
Щелк.
Она нажала что-то под кушеткой, и та поднялась под углом. К моим пересохшим губам поднесли стакан, и я выпил. Да я в жизни ничего вкуснее не пил! Сладкий и прохладный, как нектар богов, «Люкозейд»[8]. Нависая надо мной, женщина в белом выглядела сущим ангелом, божественным покровителем больных.
– Надо бы проветрить, – сказала она, отодвигая занавеску.
Моим глазам открылась вся палата.
