– Я сделаю все, что пожелаете, – проскулил я сквозь слезы. – Прошу, умоляю… – Я захныкал, как идиот.
– Так, – проигнорировала она мои мольбы, – теперь побеседуем.
Продолжая пускать слюни, я кивнул, в надежде, что разговор ее отвлечет. Мне приходилось надеяться только на то, что нас найдут, и чем больше времени удастся выиграть, танцуя под ее дудку, тем лучше.
– Хорошо, – ответила она. – Но я стану задавать весьма сложные вопросы. И записывать ответы на пленку. Мы будем беседовать тет-а-тет, поэтому нужно принять кое-какие меры предосторожности. Для моей безопасности.
– Как пожелаете, – промямлил я.
Она взяла степлер.
Потянулась к моему глазу, тому, который дергался. Оттянула веко и пришила его к брови. Было больно, но не так, как я ожидал. Глаз стал зудеть; боли не было, только постоянный неутихающий дискомфорт, от которого можно спятить, – спросите у китайцев, они на этом собаку съели. Затем она достала маленькую портативную видеокамеру и установила ее на штатив в считаных сантиметрах от моего глаза. Камера загудела; объектив как будто заглядывал прямо мне в мозг…
Она изложила мне свою невероятную теорию.
Рассказала о моем прошлом, то распутывая его, то связывая воедино отдельные эпизоды, смакуя его, как брайтонский леденец, сдабривая собственными образами, пропуская сквозь пальцы смесь фактов и полузабытых переживаний, словно плела колыбель для кошки. Кое-что из ее рассказа так меня напугало, что я готов был поклясться: эта женщина видела мои сны. Она увела меня так далеко в прошлое, что боль осталась лишь крошечной точкой в будущем. Не знаю, как она это сделала. Быть может, использовала в качестве точки опоры мой страх, мое волнение. А может, просто загипнотизировала меня.
Словно во сне, мы блуждали по ночным улицам городов, подгоняемые то одним, то другим шпионским фото на стене, будили воспоминания, переносили меня в определенные моменты за полгода до того, как «БТ» перевели меня на север. Музыка гремела у меня в голове, прожекторы сверкали, воссоздавая в памяти клубную сцену Манчестера и Шеффилда. Звучали записанные на пленку голоса, которые я почти мог сопоставить с лицами. Моя рука, словно сама по себе, свесилась на пол, схватила ржавый гвоздь. Я хотел исцарапать ладонь, чтобы боль превратилась в якорь, удерживающий меня в настоящем (боль в глазу была эфемерной, на ней невозможно было сосредоточиться). Но ничего не вышло. Я погрузился в гипногогический водоворот звука.
Все стало разрозненным.
Женщина продолжала задавать вопросы; ее голос, как пуповина, связывал меня с реальностью. Спрашивала о взращенном на клубной культуре вирусе. Не помню, что я ответил; я не слышал собственного голоса и подозревал, что потерял рассудок. Она все спрашивала и спрашивала о каком-то «прародителе»: «Digital to Analogue», уайт-лейбл[9] релиз «Deflection Records» тиражом в пятьсот экземпляров. Спрашивала, знаю ли я, кто их распространял, настойчиво донимала вопросами о независимых студиях звукозаписи с северо-запада и их сотрудниках, отчего вспоминались рассказы о тюрьме КГБ на Лубянке. Пластинку я помнил… человек, вхожий в клубную тусовку, ни за что не забыл бы ее. Но кое-что от меня ускользало. Я никак не мог вспомнить саму мелодию. Что-то в ней не давало сосредоточиться… оно было там, в моей голове, но я не мог его выловить – слишком глубоко лежало, на самом дне… Как оптическая иллюзия Неккера с кубами. От напряжения моя голова только что не взрывалась…
Прошлое скрылось в потемках; я выскочил обратно в настоящее.
Меня успели пересадить в кресло-каталку и подвезти к настенному экрану. На нем плясали компьютерные изображения: веселые молекулы и какие-то жуки. Я чувствовал, как по подбородку текут слюни, и понял, что вдобавок обмочился. Не обращая на это внимания, моя похитительница надела наушники и уселась за синтезатор. Сыграла спотыкающуюся атональную мелодию, использовав подвывающий эффект. Щелчок диктофона.
– Многие музыкальные формы по своей сути фрактальны, то есть их основную особенность можно найти даже в отдельных интервалах. – Ее голос был чересчур громким, оглушительным. – Можно убрать из произведения девяносто процентов нот, но оно все равно останется узнаваемым. Сейчас я играю разложенный на отдельные ноты фрагмент из «Digital to Analogue», который впоследствии разошелся в виде семпла по другим музыкальным композициям. Я направляю звук прямо на пациента. На мне защитные наушники – на тот случай, если его наушники не полностью звуконепроницаемы. По понятным причинам я не называю это музыкой.
