Я вышел из «Дрома» в три утра. В голове крутился бельгийский хаус. Я не замечал, что меня преследуют. В такой час легко обмануться. Наша нервная система хочет отключиться и отправить нас в глубокий сон. Если мы бодрствуем, то совершаем глупейшие ошибки, полагая, что на рассвете даже не вспомним, что натворили. Иногда в мыслительный процесс вмешиваются еще и таблетки.
Я выпил больше обычного, но почти всю ночь воздерживался от наркоты. Потом появилась она – девушка в футболке «Булевард Ситизенз», шотландской белой соул-группы, – и предложила экстази из поясной сумки. У меня и без того кружилась голова, и я долго колебался, но в конце концов сдался. Мы заключили сделку в стробоскопическом вихре потных тусовщиков и пронзительных ритмов.
– Через несколько часов я вырублюсь, – сказал я, суя таблетки в карман.
– Делов-то, – ответила девушка. – Я обычно беру отгул. Звоню пораньше на работу, выдумываю что-нибудь и отправляюсь храпеть дальше.
– Для этого нужен исправный телефон, – заметил я. – К слову, я телефонный мастер. Работаю в «Бритиш телеком». Так что скажи мне спасибо, когда в следующий раз будешь брать отгул. А я подслушаю тебя из своей норы.
На плечо легла рука. Мой приятель с работы. Расплескивая во все стороны «Гролш», он пьяным голосом, невпопад напевал «Wichita Lineman».
Я скривился:
– Ты, скорее, едешь в Уитли-Бэй и в тумане ищешь очередную разгромленную вандалами телефонную будку.
«Булевард Ситизенз» смерила нас неоднозначным взглядом и скрылась на танцполе. Диджей завел новый трек, на каждый сумбурный такт которого можно было смело ставить печать «Дж. Б.»
Я заглотил таблетку и начал двигаться в такт музыке. Вдруг я вспомнил, о чем хотел рассказать другу.
– Эй! – хрипло выпалил я, пытаясь перекричать шум. – Мне тут сказали, что у Джеймса Брауна двое специальных помощников, которые выискивают в записях других артистов его семплы, чтобы потом отсуживать деньги!
– Двое? – Он со смехом потряс кулаком над головой. – Охренеть! Двое помощников! Охренеть!
– Я подумал, что это много говорит о нынешней ситуации с семплами. Насколько они распространены, – объяснил я, чувствуя, что мой голос к утру заметно подсел, а сам я достиг той степени опьянения, когда чувство юмора напрочь отшибает. – Ты послушай… эта тема, что сейчас звучит, наверняка целиком склеена из чужих фрагментов.
– Отражает эпоху девяностых, – развел он руками. – Очень зеленый подход. Сейчас модно все перерабатывать. Машины, бумагу, бутылки… почему музыку нельзя?
Я ненадолго завис, а когда очнулся, мой приятель уже поглядывал на часы:
– Кажется, пора расходиться. Прости, дружище, но дальше нам не по пути.
– Пройдусь пешком, – пожал я плечами. Экстази делал меня дружелюбным.
В любом случае я собирался остаться еще на несколько треков. Зачем уходить, когда только начал чувствовать ритм? Танцпол заволокло розовым дымом, с потолка били синие прожекторы – моя стихия. Заиграл один из моих любимых треков, один из тех мимолетных клубных хитов, которые сперва становятся культовыми, затем считаются классикой, затем их дербанят на семплы, перестают ставить из-за заезженности и в конце концов вспоминают как пережиток поп-культуры конца двадцатого века, – и все это за пару месяцев. Текст был с заявкой на злободневность: «Смерть бродит по клубам». Думаете, безвкусица? В одном фрагменте даже поется о том, как кому-то фиксируют поднятые веки степлером.
В три часа я решил, что пора валить, если утром я не хочу проспать работу. Чтобы забрать пальто, пришлось заново вломиться в толпу и протолкаться, пританцовывая, сквозь пропитанный духами туман к неоновой вывеске гардероба на противоположной стороне танцпола. На полпути я заметил в тумане красный луч лазерного прицела. Кто-то плохо различимый, окруженный танцующими фигурами целился в меня. Его лицо скрывали тень и солнцезащитные очки, на голове были наушники вроде пилотских, с прикрепленным спереди микрофоном.
Каких только чудаков не встретишь! Почему нельзя оттягиваться, никого при этом не доставая? Пора валить, это уж точно.
