Неша уходит на соседнюю кухню. Одета она так, как одевалась лет в тридцать, но с поправкой на холод и старческую немощь, – в ветхие джинсы, несколько джемперов, шарф и коричневую шаль. Даже в квартире она носит меховые сапоги. Многослойная одежда создает иллюзию объема, но я вижу, до чего она худая – как хрупкая нахохленная птичка. Что-то птичье есть и в том, как нервно и судорожно она передвигается по закоулкам своей квартиры. Гремит чайник, скулит кран, неохотно капает вода, и Неша возвращается.
– Придется подождать.
– Сейчас везде приходится ждать. Во времена моей молодости старики жаловались, что жизнь течет слишком быстро, они, мол, не успевают. Теперь нам с вами так не кажется. Та жизнь осталась позади – мы успели, а вот она…
– Сколько вам лет?
– Пятьдесят один.
– Не сказать, что много. Я почти на двадцать лет старше. – Неша смотрит оценивающе, и я догадываюсь, о чем она думает. Вне сомнений, я выгляжу старше. Космос сделал свое дело, больница тоже. Порой я смотрю в зеркало и вздрагиваю, видя чужое лицо. – Во время полета с вами случилось что-то ужасное, – заключает Неша.
– Со всеми нами.
Неша наливает чай.
– Думаете, я вам завидую? – спрашивает она, когда я делаю глоток.
– С чего вам завидовать мне?
– Вы были там, вы видели ее вблизи, вы проникали внутрь. Космонавты считают, что все астрономы одинаковые. Вы летите в космос, если повезет, смотрите на Вселенную сквозь армированное стекло, которое запотело от дыхания и искажает картинку. Это как навестить друга в тюрьме: только смотришь, а прикоснуться нельзя. Вы считаете, что мы этому завидуем.
– Ну, лучше полететь и подобраться вплотную, чем не летать вообще.
– Я оставалась на Земле. Я прикасалась к Вселенной мысленно, через математику. Запотевшее стекло нас не разделяло, только море цифр. – Неша окидывает меня строгим взглядом. – В числах – самая истинная истина, самая близкая близость.
– По крайней мере, мы оба тянулись к истине, да? – Я заговорщицки улыбаюсь: не для того я пришел, чтобы спорить о лучшем способе познания природы. – Сейчас этим почти не занимаются. На науку денег нет, на космические полеты и подавно. Но мы сделали великое дело. Нас могут вычеркнуть из истории, только ценности наших деяний это не умаляет.
– А моих?
– Вы – часть наших деяний. Все ваши статьи я прочел задолго до того, как был отобран для полета на «Терешковой». Поэтому много лет назад я пришел на встречу с вами. Но задолго до того… я уже понял, чему хочу посвятить жизнь. Когда появилась Матрешка, я был молод, но не настолько, чтобы не мечтать и не строить планы.
– Небось сейчас вы об этом жалеете?
– Бывает, но не всегда. Не чаще, чем вы жалеете о содеянном.
– Во времена между двумя Союзами было иначе. О своих убеждениях говорили открыто.
– Так вы не жалеете о своих высказываниях?
– Мне было проще, чем ему.
Пауза. Я рассматриваю фотографию на кофейном столике: молодые мужчина и женщина держатся за руки перед незнакомым мне старым собором или церковью в европейском городе, которого я никогда не видел. На них яркая одежда с надписями, солнечные очки и лыжные шапочки. Оба улыбаются. Небо пронзительно синее, словно нарисованное типографской краской.
– Это он? – говорю я.
– Геннадий был хорошим человеком. А вот язык за зубами держать не умел. За это и поплатился. Новые лидеры хотели вернуть нас к старым порядкам. И многие считали, что это правильно. Многие, но не все. Я родилась в тысяча девятьсот семьдесят пятом. Я такая старая, что помню, как жилось до Горбачева. На рай не похоже, уверяю вас.
– Расскажите про Геннадия. Чем он занимался?
– Во-первых, Геннадий был астрономом, как и я. Работал в том же институте. Так мы и познакомились. Только душа у него лежала к другому. С каждым днем он все глубже уходил в политику.
– Так он был политиком?
– Активистом. Журналистом и блогером. Дмитрий, вы помните Интернет?
– Плохо. Он остался в воспоминаниях о детстве, вместе с иностранными туристами и инверсионным следом в небе.
– Власти не могли его контролировать, и это их нервировало. Цензурировать и приструнить Интернет они не могли – тогда не могли. Зато могли приструнить таких, как Геннадий. Этим они и занимались.
– Мне очень жаль.
– Это дело прошлое. Нам было хорошо вместе, а остальное не важно. Если бы я не подняла столько шума своими находками и не разозлила тех, кого не следовало… – Неша осекается, и я вдруг чувствую себя беспардонным наглецом. По какому праву я заявился к этой старухе и заставляю ее вспоминать прошлое? Но уйти не могу: слишком дорого я заплатил за эту встречу. – Не представляю, зачем я до сих пор храню вещи Геннадия, – рассеянно говорит Неша. – Можете их надеть.
Я ставлю чашку с чаем на стол.
– Вы уверены?
– Этого хотел бы Геннадий. Он был сама практичность. За спиной у вас комната, слева от входа в ней – шкаф. Возьмите все, что может пригодиться.
– Спасибо!
Я понемногу согреваюсь, но все равно это здорово – надеть чистые вещи вместо грязных и мокрых.
