Ну разумеется, не тронули. На меня им плевать – наивные, они по-прежнему думают о солдате, которого мне следовало спасти. Они хотят дезактивировать меня, но не сделают ничего опасного для живого трупа, которого я несу в себе. Вот, лишили меня зубов и когтей, наполовину ослепили – и теперь надеются разобрать меня, как сложную головоломку, как часовой механизм, и не повредить мой едва дышащий груз.
Само собой, я этого не потерплю.
– Остановитесь! – говорю я.
Они останавливаются. Плазмопушки мерзко светятся розовым. Следящие за мной люди смотрят выжидающе, опасливо.
– Отдай нам Майка – и мы оставим тебя в покое, обещаем!
На самом деле это означает: «Отдай нам Майка – и мы с удовольствием спалим тебя дотла».
– Вы можете вернуть Майка, – говорю я. – Даже целиком.
Люди снова обмениваются беззвучными фразами.
– Хорошо, – говорит женщина, но так, словно едва верит своей удаче. – Это хорошо.
– Вот первая часть.
Пока мы с ними чирикали, я времени даром не терял. Вроде раненый, вроде поддерживаю разговор – а сам работал, работал, работал…
И как работал! Операцию я провел изумительно, пусть даже хвастаюсь сам перед собой. Травмокапсула способна практически на все – с ее блестящими острыми инструментами. Прелесть в том, что мне ничего не требуется знать о медицине. Я говорю капсуле, что именно нужно сделать, а остальным занимаются автономные системы. Ну а я могу разбираться в хирургии не больше, чем простой обыватель – в работе системы пищеварения.
Скажи я, что Майка можно обстругать по максимуму, лишь бы сохранить в неприкосновенности центральную нервную систему, – травмокапсула сделала бы именно так, а по окончании работы удалила бы лишнее через окно сброса: не в виде пепла, не в раздробленном состоянии, а целиком, через окно сброса в переднем нижнем обтекателе, чтобы не возникало вопросов о биологическом происхождении материала.
Это важно, ведь люди-свидетели должны понимать, что я настроен серьезно. Они должны уяснить, что это не пустые угрозы. Мне Майк совершенно не дорог, зато очень дорог им, что по жуткой иронии судьбы делает его ценным и для меня.
Пока Майк в моем чреве, жизнь мне гарантирована.
Я отступаю, позволяя им осмотреть мой «подарок». Сперва им невдомек, что́ перед ними, лишь после небольшой паузы их охватывает ужас. Они наконец разбираются, что к чему. Вокруг, на земле, немало Майка. Не нужно быть нейрохирургом, чтобы понять: во мне осталось еще больше.
– Вот как мы сейчас поступим, – начинаю я. – Вы дадите мне уйти. Как вам известно, я безоружен. Да, вам по силам меня уничтожить. Но как вы думаете: получится нейтрализовать меня и добраться до капсулы, прежде чем она отключится?
– Не делай этого! – просит женщина; громкая связь доносит ее голос из-под бронемаски. – Мы договоримся. Что-нибудь придумаем.
– Так мы уже договариваемся.
Выбрав момент, я поворачиваюсь к ним спиной. Датчики повреждены, и я, честное слово, не представляю, чем заняты мои враги. Может, они решили, что я уже расчленил Майка. Может, плазмопушки перезаряжаются. Если так, когда настанет время, я не почувствую ничего.
Шаг за шагом я отдаляюсь от них. Откуда ни возьмись, появляется некое подобие плана. Я в безопасности, пока Майк во мне. Хотя, если честно, лучше уничтожить себя, чем разгуливать с такой начинкой.
Едва укрывшись от шпионских глаз и разведчиков-дронов, я извлеку останки Майка из травмокапсулы и разобью его центральную нервную систему, превращу ее в розовато-серое месиво.
Майк без нее страдать не будет. Он давно свое отстрадал.
И я тоже.
Мальчонка снова просит у меня глаз. Мальчонка видел, как я этой штуковиной пользуюсь. Когда сижу на матрасе на корточках, а глаз лежит передо мной.
Вот же липучка! Клянчит и клянчит, ноет и ноет. И с чего ему так приспичило?
