Встаю с матраса, разминаюсь, выгоняю из тела немоту. Иду за Юнис. Вдруг слышу шум – какая-то свара возле одной из больших общественных палаток. Здесь такое случается часто и обычно меня не касается, но я предпочитаю быть в курсе.
Слышу оклик:
– Соя!
Это Бусуке, моя подруга; у нее два сына.
– За Юнис не волнуйся, – говорит она. – Фанте пришлось уйти, но она передала девочку Рэметю. Выглядишь устало.
А как еще мне выглядеть?
– Что происходит?
– Ты еще не слышала? – Бусуке переходит на заговорщицкий шепот: – Поймали наконец гадину. Далеко не ушла – обожглась об электрическую ограду и спряталась. На рассвете побежала к воротам, надеялась проскочить, но ее сцапали.
Это что же, вор – женщина?
– Не хотела бы оказаться на ее месте.
– Говорят, мерзавку хорошенько отдубасили, прежде чем подоспели миротворцы. А сейчас вовсю спорят, нужно ли ее лечить.
– Для одной женщины много ли нужно лекарств?
– Вопрос принципа, – жестко отвечает Бусуке. – Вору – ни капли воды, ни ампулы антибиотика.
– Ну, не знаю. – Разговоры на тему воды – это не мое. – Пойду-ка я Рэметю разыщу.
– Ты такая трудяга, – хвалит Бусуке.
Как будто у меня есть выбор.
Наш лагерь – сущий лабиринт из модульных домов и палаток, и поначалу мне ничего не стоило тут заплутать, но теперь найду дорогу хоть с завязанными глазами. Над жилищами плывет Луна, от жары по ней гуляет рябь. Полная Луна сулит самые худшие беды, говаривала моя мать. Но я не суеверна. Это ведь просто камень, на котором поселились люди.
Мои линзы тонируют Луну, выявляют на ней политические границы. Америка, Россия, Китай и Индия застолбили самые большие территории, но и Африке клочок достался, мне на радость. Я частенько показываю его дочке, намекая, что есть у нее шанс на будущее: «Этот лагерь – не вечная тюрьма, когда-нибудь ты отсюда выберешься. Отправишься на Луну и будешь там вершить великие дела».
Замечаю яркую звездочку. Это, должно быть, японская орбитальная энергостанция в процессе монтажа. Наслышана я о таких. Станции, когда достроят, переместят на высокие орбиты, чтобы они своими зеркалами ловили солнечный свет и поливали им Землю. Эта энергия пойдет на разные полезные дела: к примеру, можно выращивать вдоль морских берегов опресняющие водоросли. И тогда воды у нас будет хоть залейся.
Вот только я в жизни еще не видела ни одной энергостанции, и это меня беспокоит.
Забираю у Рэметю дочку. Юнис не в духе – проголодалась, изнервничалась. Пытаюсь ее отвлечь, но на Луну она смотреть не хочет. В ближайшем пункте питания еды нет, но мы ловим слушок, что она имеется в зеленом секторе. Ходить туда нам не положено, да только мы уже ходили, и никто вопросов не задавал. По пути Юнис расскажет, как провела день в школе, а я ей о своей работе расскажу, о бедолагах, мыкающихся на адриатическом побережье.
Позже, когда она уже спит, я иду в общественную палатку. Днем там яблоку негде упасть, а вечерами свободно, но сегодня народу почему-то полно.
Пробираюсь среди таких же, как я, беженцев, и вот передо мной похитительница воды. Ее держат на импровизированной койке, то есть на столе с матрасом, вокруг – миротворцы в белых халатах и санитары в зеленых комбинезонах. Присутствует и доктор, молодой ливанец. Большой начальник, судя по уверенным и властным повадкам. Но это ненадолго. Ветераны у нас сплошь нервные, издерганные.
Вижу трех «богомолов». Медицинские роботы субтильны, но все равно выглядят жутковато, очень уж много у них конечностей. Роботу полагается живой ассистент, чтобы управлял по вирт-связи, хотя эти сложные и дорогие машины способны оперировать и самостоятельно.
Легкими телесными женщина не отделалась, ее отдубасили до полусмерти. Один из медиков-людей меняет на капельнице мешок. Воровка лежит без сознания, голова повернута набок, не в мою сторону. На вид она не намного старше Юнис. Кожа вся в ожогах, разрывах и синяках.
– Голосовать будут, – сообщает подобравшаяся ко мне Бусуке.
– Ну а как же! Голосовать мы мастера. Был бы повод.
В печенках у меня сидит наша бурная микродемократия. Как будто мы героически взялись воспроизвести здесь в миниатюре великие институции, которые во всем мире накрылись медным тазом. Недели не проходит, чтобы не считались черные и белые шары.
– Не за жизнь или смерть, – объясняет Бусуке. – Мы не собираемся убивать эту женщину. Всего лишь откажем ей в дорогостоящем лечении.
– Это и есть убийство.
– Но почему врачи обязаны с ней возиться? Они что, другим больным не нужны? А лекарства?
– Если бы сразу ее прикончили, прямо там, где поймали, оказали бы всем нам услугу.
Да, это жестоко, но сейчас я на самом деле так думаю.
Утром на глаза попадается телевизор, установленный на штабеле коробок из-под медикаментов. На экране хитросплетение сияющих линий, бег блестящих чешуек к узловым точкам. Движение машин и людей в невесомости. Индиговый изгиб планеты, вид из околоземного пространства. Внизу из ночи выплывает Африка, над ней ни облачка. Хочется помахать самой себе.
