– Должны ли мы разбудить тебя через двадцать лет?
– Нет, корабль позаботится и об этом. Когда подойдет срок, корабль впустит вас на борт. Возможно, я буду туго соображать спросонья, но уверен, что вы все поймете.
– Может, через двадцать лет меня тут уже не будет, – рассудительно сказал Кукушка. – Мне уже шестьдесят.
– Я уверен, что столько ты проживешь.
– Если мы столкнемся с какой-то проблемой, с кризисом…
– Послушай! – с неожиданным нажимом сказал Мерлин. – Вам нужно понять одну простую вещь. Я – не божество. У меня такое же тело, как и у вас, примерно такая же продолжительность жизни. Так принято у нас в Когорте – бессмертие – в деяниях, а не в плоти и крови. Анабиозная камера может добавить мне несколько десятков лет сверх обычного человеческого срока, но она не подарит мне вечную жизнь. Если вы станете меня будить, я не проживу достаточно долго, чтобы помочь вам, когда станет действительно тяжело. Если случится кризис, можете трижды постучать в дверь корабля. Но я очень прошу не стучать, если только дела не пойдут совсем плохо.
– Я учту твой совет, – сказал Кукушка.
– Работайте упорно. Работайте напряженнее, чем когда-либо считали возможным. Эти семьдесят лет пролетят куда быстрее, чем вам кажется, – вы и глазом моргнуть не успеете.
– Я знаю, как быстро может лететь время, Мерлин.
– Я хочу, проснувшись, увидеть ракеты и реактивные самолеты. Иначе я буду сильно разочарован.
– Мы сделаем все, что в наших силах, постараемся не подвести тебя. Хорошего сна, Мерлин. Мы позаботимся о тебе и твоем корабле, что бы ни случилось.
Мерлин попрощался с Кукушкой. Когда корабль закрыл двери, Мерлин улегся в анабиозную капсулу и велел «Тирану» погрузить его в сон.
Снов он не видел.
Придя в сознание, Мерлин не узнал никого из тех, кто пришел встретить его. Если бы не форма, на которой по-прежнему красовался узнаваемый полумесяц Небесных Земель, он легко поверил бы, что его увезли с планеты. Гости столпились вокруг открытой капсулы. Мерлину трудно было разглядеть их лица: отвыкшие от света глаза слезились.
– Мерлин, вы меня понимаете? – спросила одна женщина твердым, ясным голосом.
– Да, – сказал он. На мгновение ему показалось, что его губы остаются застывшими. – Я вас понимаю. Как долго я…
– Двадцать лет, в точности как вы распорядились. У нас не было причин будить вас.
Мерлин заставил себя выбраться из капсулы. Мышцы вопили от усилий. Зрение мало-помалу прояснялось. Женщина разглядывала его с холодной бесстрастностью. Она щелкнула пальцами кому-то, стоявшему у нее за спиной, а потом передала Мерлину одеяло.
– Закутайтесь, – сказала она.
Одеяло было подогретым. Мерлин с благодарностью завернулся в него и почувствовал, как тепло понемногу просачивается в его старые кости.
– Это было долго, – сказал он. Его язык все еще шевелился вяло, и слова звучали неразборчиво. – Обычно мы не проводим так много времени в анабиозе.
– Но вы живы и здоровы.
– Кажется, да.
– Мы приготовили здесь, на базе, помещение для встреч. Там есть еда и питье. Вас ожидают медики, чтобы осмотреть. Вы можете идти?
– Могу попробовать.
Мерлин попробовал. Но не успел дойти до двери, как ноги подкосились. Со временем силы должны были вернуться, но пока что он нуждался в помощи. Должно быть, местные жители предвидели эти трудности: у трапа корабля его ждала инвалидная коляска с санитаркой.
– Прежде чем вы спросите: Кукушка мертв, – сказала женщина. – Мне очень жаль, что я вынуждена сообщить вам об этом.
Мерлин привык считать пожилого мужчину единственным своим взрослым другом на Лекифе и рассчитывал по пробуждении встретить его.
– Когда он умер?
– Четырнадцать лет назад.
– Сила и мудрость… Для вас это, наверное, древняя история.
– Не для всех, – строго сказала женщина. – Я – Минла, Мерлин. Прошло четырнадцать лет, но не было ни единого дня, когда я не вспоминала бы отца и не желала бы, чтобы он по-прежнему был с нами.
Мерлин, которого везли через площадку, поднял голову, чтобы взглянуть на лицо женщины и сравнить его с собственными воспоминаниями двадцатилетней давности о той маленькой девочке. Он тотчас же увидел сходство и понял, что она говорит правду. И нутром ощутил прошедшее время.
– Вы даже не представляете, Минла, как странно я себя чувствую. Вы меня помните?
– Я помню человека, с которым часто разговаривала в комнате. Это было давным-давно.
– Для меня – нет. Вы помните камешек?
Минла как-то странно взглянула на него:
– Камешек?
– Вы попросили отца передать его мне, когда я должен был покинуть Лекиф.
– А, этот! – сказала Минла. – Да, теперь припоминаю. Тот, который принадлежал Веретеннику.
– Он очень красивый. Вы можете забрать его, если хотите.
– Оставьте его себе, Мерлин. Сейчас он ничего для меня не значит, как, наверное, ничего не значил для моего отца. Мне неловко из-за того, что я передала его вам.
– Я глубоко сожалею о кончине Кукушки.
