Она сразу подумала, что если пойдет к нему, то исключительно официальным путем — секретарша, запись на прием и все такое. Наверное, можно было как-то исхитриться и достать домашний телефон, но она решила этого не делать. Во-первых, не хотелось объяснять, зачем он ей понадобился. Вообще не хотелось ни с кем делиться всем этим, кроме разве что Гриши. Во-вторых, из кабинета будет, в случае чего, проще уйти, да и ему будет проще ее выгнать, если на то пошло. Чтобы никаких сантиментов, никаких законов гостеприимства, ничего такого. Надо будет спросить его как-нибудь так: почему ты так резко откололся от нашей компании, когда началась вся эта история с Васей? Как-нибудь так… Чтобы звучало достаточно прозрачно, но оставляло пространство для маневра. Если он начнет ссылаться на разлад с Никой, сказать: спасибо, все понятно, — и откланяться. Скорее всего, так оно и будет, процентов на девяносто. А что если он вместо ответа спросит: а что это ты спохватилась сто лет спустя? Ответить уклончиво: это сложно, я потом объясню.
Все это значило, разумеется, что решение принято. Записаться оказалось просто. Через два дня Катя отправилась в университет.
В приемной не было никого, кроме секретарши — поджарой пожилой дамы в темно-зеленом деловом костюме. Дама попросила Катю присесть. «Владимир Игоревич примет вас через пять минут». Катя послушно присела на удивительно советский кожаный диванчик и стала озираться по сторонам. Диванчик был, кажется, единственным предметом, перекочевавшим из прошлого, — все прочее выглядело современно и довольно шикарно. Катя поерзала на скользкой коже, устраиваясь поудобнее, и попыталась придумать хотя бы, с чего начать разговор. Однако в голову с чего-то полезли совершенно посторонние мысли. Например, такая: узнает ее Володя или не узнает. Казалось бы — тут ведь не шутки, тут на жизнь покушаются, надо же — думать о такой ерунде! А вот поди ж ты! Очень будет неприятно, если не узнает. Еще не давала покоя какая-то мелодия, привязавшаяся с утра. Что-то ужасно знакомое, еще чуть-чуть — и вспомню, но никак не вспоминалось.
Дверь кабинета отворилась, оттуда вышла еще одна сушеная дама, кивнула секретарше, прошла мимо Кати, постукивая каблучками и чему-то улыбаясь, и удалилась. Дверь открылась снова, и на пороге возник мужик средних лет, седоватый, лысоватый, в дорогом костюме. Вопросительно посмотрел на секретаршу, перевел взгляд на Катю, всмотрелся, сощурился — и вдруг превратился в Володю.
Секретарша сказала:
— Это к вам, Владимир Игоревич.
Володя кивнул и сделал приглашающий жест. Катю обожгло: не узнал! В эту минуту он вдруг застыл на месте, вглядываясь, и в самом прямом смысле открыл рот от изумления:
— Ну ничего себе! Катерина! Вот это номер, чтоб я помер! Какими судьбами? Заходи, заходи давай!
Кабинет был здоровенный, состоял из двух частей — «рабочей зоны» и «зоны отдыха», как сказал Володя. В «зоне отдыха» стояли огромные, мягкие кресла. Он усадил Катю в одно из них и засуетился: кофе? коньяк? виски? потанцуем? Катя вежливо отазалась, хотя выпить хотелось — для храбрости. Володя устроился в кресле напротив.
— Ну, рассказывай! Как ты, что ты?
Было как-то странно: он удивился, конечно, но как-то… недостаточно, что ли, — только в первый момент. А теперь расспрашивал ее как ни в чем не бывало, как будто в самом факте ее появления не было ничего необычного. Катя быстренько выдала краткую сводку событий за истекшие сто лет.
— Не замужем, значит? — уточнил Володя.
Катя покачала головой.
— Нет.
— Как дочка? Школу, небось, уже кончает?
— Какая школа! Она на третьем курсе.
— Да-а?
Вот тут он удивился как следует. А Катю вдруг осенило: вот оно что! Он подумал, что она пришла пристраивать дочку на юрфак. Потому и удивился ее появлению в меру. Его, должно быть, часто просят. Повисла странная пауза. Катя решила, что отступать некуда.
— Володя, я хотела спросить у тебя… Пожалуйста, не удивляйся… — начала она, машинально оглядываясь на дверь. — Помнишь, тогда, когда все это началось… с Васей… Почему ты тогда перестал с нами общаться?
Он внимательно смотрел на нее со странным выражением, то втягивая, то выпячивая губы. Она вспомнила: он всегда так делал, когда решал для себя какую-нибудь непростую задачу. Ну давай же, спроси, зачем мне это знать, что на меня нашло сто лет спустя? Однако он молчал. Катя взялась за сумочку и собралась уходить.
— А могу я спросить… — вдруг начал он. — Какое это имеет значение, когда столько лет прошло? Чего это ты вдруг спохватилась?
Ага, в точности, как она себе представляла, и даже теми же словами.
— Я хочу кое-что понять, кое в чем разобраться. Исключительно для себя, — она постаралась выделить последнюю фразу. — Это трудно объяснить, но мне это важно…
А уходить несолоно хлебавши все-таки придется…
