Усмехнувшись, Белый взвешивал кость в руке, следя за ползущей по скалам тенью. Мельтешение крыльев упорядочилось, выровнялось, круги стали уже, тень ближе.
Ворон нацелил когти.
Зарычав, Белый подпрыгнул, вонзая кость в сморщенную лапу. Издав высокий крик, Ворон отпрянул, и Белый от толчка отлетел в сторону. Он облизал губы, ощутив знакомый железистый привкус. Его это кровь или всё-таки Ворона?
Ответ пришёл вместе с глубинной дрожью.
Ногти лопнули и отслоились, выпуская кинжалы когтей. Выгнулся хребет, и череп затрещал, распираемый
Добыча парила, орошая кровью шерсть, и волк жадно следил, пока Ворон приблизится снова, чтобы нанести смертельный удар.
В нём было много мяса и крови. Так много мяса и крови, что вечный голод, терзавший перевертня, мог бы наконец отступить. Волк был бы доволен и разлёгся бы в Гнезде, на пуховой подстилке, вылизывая сытое брюхо. А, переждав зиму, отправился бы дальше в Лес, в неведомые охотничьи угодья, где будет много нового мяса.
Клюв вонзился совсем рядом.
Белый отпрыгнул, успев куснуть птицу за хвост. В пасть тотчас набились перья. Кашляя, Белый тёр морду лапой, чихнул и пропустил удар – на этот раз Ворон ударил в хребет. Мир лопнул, и Белый покатился по Гнезду, подвывая и пытаясь, но не имея сил подняться. Небо и скалы скрутились в спираль, птичья тень множилась, плясала, как отражение в лужах.
Пустив слюну, Белый вцепился в нацеленную на него лапу.
Кость хрустнула, ломаясь. Ворон дёргался, ронял перья, но вырвался, оставив в пасти перевертня фалангу с изогнутым когтем. Коготь – это не вкусно. Коготь может пропороть брюхо, если его проглотить, и Белый с сожалением его выплюнул. На лапы он поднялся с усилием и, опустив гудящую голову, пустил слюну – добыча ускользала, а этого нельзя допустить.
Сгруппировавшись, Белый следил за мельтешением птицы. Круги сокращались, воздушные вихри вздымали шерсть, били по бокам, как невидимые плетки.
Он вцепился в маховые перья и дёрнул так, что Ворон с грохотом врезался в сложенный из костей и веток край Гнезда. Шипы пропороли грудь, до носа перевертня донёсся пряный и такой долгожданный запах.
Он подкрался со стороны. Трепыхаясь, птица разевала клюв – между костяными пластинами сновал багряный язык.
Белый нацелил клыки.
В то же время скалы потряс грохот.
Он выбил из-под лап опору, опрокинув и перевертня, и птицу на дно Гнезда. Стеклянные камешки подпрыгивали точно желуди. Тяжело дыша, Белый повернул голову и увидел рога – серповидные, изрытые червоточинами, они закрыли собой половину неба, и стало так темно, что, показалось, вот-вот взойдёт багровая луна.
Но вместо луны над гнездом всплыл блестящий глаз. Морщинистое веко моргнуло, смахнув со внутреннего уголка гнойную плёнку, и на Белого дохнуло, точно из выпотрошенной утробы, – тленом, болотом, трупными червями, мокрой землёй, трухой, каменной крошкой.
Исполинский зверь – гораздо больше Великого Ворона, больше сосны, больше скал, – тряхнул головой, и Белый звериным чутьём, инстинктом самосохранения понял, что вот теперь пришла настоящая, смертельная опасность.
Забыв о добыче, он пополз к краю Гнезда. Оттолкнувшись ослабевшими задними лапами, подтянулся, перевалил тело через край и плюхнулся на скальный уступ – вовремя.
Взревев, Сохатый, что нёс на себе Лес, и землю, и небо, поддел Гнездо рогами.
С неразличимым карканьем Ворон закувыркался в вихревых потоках, во взметнувшейся пуховой мгле, в распахнутом зёве бездны – эхо его крика долго отскакивало от скал. Добыча ушла от Белого туда, откуда не будет возврата – в глубины Леса, а может, и в смерть.
Отползая осторожно, медленно, Белый старался не смотреть назад, но, обернувшись лишь раз, различил мельтешение бревен-ног, и взмахи рогами, и хруст костей под копытами исполина.
Утробно ревя, Сохатый топтал Гнездо.
Человека за рулём били предсмертные судороги, но он ещё жил, отстукивая ногою дробь, с губ стекала кровавая юшка. Выпустив когти, Мара полоснула человека по дряблому горлу. Он всхлипнул и обмяк. В недрах автобуса истошно завизжали. Мара распахнула пасть, и визг иссяк. Она сплюнула пережёванную, срезанную вместе с волосами кожу. Её бока ходили ходуном – погоня была тяжёлой и длилась так долго, что Мара совсем потеряла счет времени. Время текло, огибая её, как волна огибает скалу, и не понять— утро сейчас или вечер, уже сегодня или всё ещё вчера. Реальностью был только страх запертых в жестяную коробку людей – страх перед скорой гибелью, грузной, уставшей женщиной с всклокоченными космами, Пожирательницей сущего, но к страху примешивалась чужая злоба.
– Здравствуй, мама, – сказала гадина-Оксана, отделяемая от Мары только двумя рядами кресел да беспорядочно мельтешащими людьми. – Ты не вовремя.
Она не бежала. Сидела ровно, распрямив плечи, безучастная к нарастающей панике, и вовсе не глядела на Мать.
– Сука-а! – просипела Мара. – Предательница! Удавлю!
