Всхлипнув, она переступила скомканную одежду, а потом долго стояла под душем, смывая пот с разгоряченного, испещрённого синяками и кровоподтеками тела, не чувствуя ни боли, ни облегчения.
Ночь накрыла её могильной плитой, и Оксана провалилась в беспамятство, в котором не было снов, а были только белые вспышки, похожие на сполохи полярного сияния. Кажется, Герман бесшумно подошёл к ней и скользнул под одеяло, прижимаясь горячим, будто печка, боком, и хрипло, по-звериному дыша в затылок.
Она проснулась с пульсирующей головной болью, когда часы показывали половину третьего ночи. Германа не было ни в кровати, ни в комнате. Оксана опустила босые ноги на пол, почувствовав прохладу ламината, и, оглядев себя, сморщилась. Тело ныло. На плечах и животе распускались соцветия синяков. Она не знала, что на неё нашло и почему это случилось именно сейчас, и, устыдившись собственного поступка и своей неприглядной наготы, медленно натянула джинсы и кофту.
– Герман? – негромко позвала она в пустоту.
Никто не откликнулся.
За стеной в давящей тишине негромко раздавались сырые чавкающие звуки.
– Ты в ванной? – спросила Оксана. – Ты тоже меня извини. Наверное, мы сильно поспешили, и я не знаю, что происходит со мной, это похоже на какой-то морок…
Она остановилась в дверях, привыкая к темноте.
Герман сидел на корточках посреди кухни. Он был обнажен, и Оксана видела, как под бледной кожей двигались лопатки, как напрягались ноги, от пяток до колен перепачканные землей, к бедрам налипли иголки и листья. Он что-то ел – прямо с пола, подбирая скрюченными пальцами влажные куски, давился, глотал, икал сыто и снова жрал. По кухне медленно распространялась вонь сырого, чуть лежалого мяса.
В памяти вспышкой – давний сон про отца, где была мертвая лисица и человек с белыми кукольными глазами.
Ужас спеленал тело.
Оксана застонала, отступая – осторожно, стараясь не выдать себя. Пальцы нашарили на обувнице пластиковый корпус смартфона, на экране вспыхнули оповещения последних вызовов: Астахова Вероника.
Опустив телефон в карман пуховика, Оксана дрожащими пальцами наспех зашнуровала кроссовки. Также спиной, не сводя глаз с тёмного силуэта посреди кухни, вывалилась из квартиры и только потом, мягко прикрыв за собой дверь, позволила скатиться по ступенькам вниз, в прохладу и тьму предутреннего города.
Ей казалось, что улицы наполнены чужим тяжёлым дыханием, что зверь несётся по следу, проламывая хрусткий ледок и взрывая когтями ковёр из грязи и палых листьев. Она пробежала мимо скверика с обелиском, по мосту, мимо школы и церкви, и остановилась только тогда, когда едва не поскользнулась на мокрых камнях. Впереди бурлила и катила желтоватую пену река Выг. Только тогда Оксана позволила себе опуститься на корточки и расплакаться.
Жизнь – циничная сука. Только подумаешь, что впереди ждут новые возможности и семейное счастье, как дочь пропадает без вести. Только находишь понимающего и доброго мужчину – он оказывается зверем. Нет никакой надежды и облегчения, оттого на душе гадко и зябко.
Оксана высморкалась, утёрла распухший нос и воспалённые, заплаканные глаза.
Сквозь мутную пелену едва виднелся противоположный берег и мёртвые валуны посреди реки. На них стоял кто-то ещё. Кто-то, окружённый вертикальными камнями и почувствовавший Оксанин взгляд, а потому обернувшийся через плечо и помахавшей ей. Ветер разметал тонкие льняные волосы, надул парусом капюшон худи.
– Альбина? – Оксанин голос прозвучал едва различимым в бурлении реки.
Она поднялась, изо всех сил вглядываясь в ночь. Руки дрожали, дрожала нижняя губа.
– Альбина! – крикнула уже увереннее.
Девочка улыбнулась – эту улыбку ни с чем не спутать! – и снова помахала рукой. Камни, окружавшие её, задвигались. Из-под чёрного плаща, влажно поблескивающего под тусклым светом фонаря с противоположного берега, вынырнула крохотная рука и взяла Альбину за ладонь. Ростом незнакомец был с саму Альбину. Второй обернулся, вперив в Оксану недобрый взгляд булавочных белых глаз.
От накатившего ужаса у Оксаны заныли зубы.
– Стой там! – прокричала она. – Ради бога, стой спокойно и держись подальше от тех людей! Слышишь?! Я сейчас же иду к тебе!
На трясущихся ногах она начала пробираться через кипящую реку. Люди в чёрных капюшонах внимательно следили за каждым ёе шагом.
Когда соседка открыла дверь, её глаза сделались оловянными и пустыми, губы разошлись, обнажая бурые старушечьи зубы. Она хотела закричать, но издала горлом только булькающий звук, и Мара беспрепятственно толкнула старуху в грудь, проникая вслед за нею в квартиру.
– Если вам помощь нужна, голубушка, я сразу… – успела прошамкать старуха.
– Нужна, – подтвердила Мара. – И поможешь мне ты.
Медвежьи клыки сжали сухую шею. Хрустнули, перемалываясь, позвонки. Старуха мелко засучила ногами, отдавая медведице кровь и жизнь. Глаза бешено завращались, потом остекленели.
