– Ты воду отравил?
– По вороньему наущению…
Человек наступил сапогом на вспучившееся горло. Чудище булькнуло, завращало лягушачьими глазами.
– Очистишь воду – оставлю в живых. Нет – придут за тобой не только перевертни. Высушим болота, по кочкам разнесём.
– И без того… уже… Без болот Лесу не жить…
– Не жить, – согласился человек, и Белый увидел его голубым глазом – мужчину в свитере с высоким горлом и накинутым поверх пальто, и видел желтым – бесформенный, пульсирующий сгусток энергии. Увидел и узнал. И, опершись на кочку, поднялся на слабые человеческие ноги. Было стыло, гадко, во рту всё ещё чувствовался гнилой привкус. Он утёрся ладонью.
– Оставьте, Сергей Леонидович, – произнес тихо. – Он очистит воду.
– Поручишься… чем? – простонал Глот.
– Словом, – ответил человек.
Он опустил ружьё и протянул ладонь. Болотный царь выпростал лапу, обхватил ею светящуюся руку Лазаревича.
– Что было… и будет, – пробулькал, – от сотворения и до конца… мира.
После ухнул на дно – болото заволновалось, вода закрутилась воронкой, брызнуло жижей и затянулось. Только на месте, где был Глот, выросли крепкие, поросшие осокой кочки.
Выпрямившись, Лазаревич сбросил пальто и подал его Белому.
– Прикройся.
– К-куда… теперь? – от холода зуб на зуб не попадал, и Белый закутался в одежду, стыдясь и наготы, и недавнего срыва.
– Домой, – устало ответил Лазаревич. – Погулял и хватит. В подробностях теперь расскажешь, до чего доохотиться успел.
Белый упрямо мотнул головой.
– Торопиться надо. Сами слышали.
– Охотничья ночь долгая, – пожал плечами Лазаревич. – В Лесу она вечность, а в мире – минуты не пройдет.
И стал Лес не Лес, а стены в бумажных обоях, луна – фонарем, а кочки – ковром. Сев по-турецки, Лазаревич вытряхнул на ладонь сигаретную пачку, чиркнул зажигалкой и приготовился слушать.
По возвращении Белый трижды хотел позвонить Оксане, но трижды сбрасывал звонок. Что он скажет ей? Что скажет женщине, чья кровь всё ещё горчила на языке? Женщине, по следу которой шёл, чтобы насытиться её плотью? Жёг стыд, оправданий не находилось, и Белый крутил и крутил в пальцах телефон, поглядывая на экран – вдруг позвонит сама, вспомнит? Смартфон молчал. Лазаревич копался в компьютере, одну за другой открывая страницы, сохранённые в кэше. Социальные сети, Википедия, какие-то магические сайты, база данных двоедушников – в ней Белый заметил себя самого, номер штрихкода, полную биографическую справку.
Когда он
– Что будет теперь? – угрюмо осведомился он.
– Отправим тебя обратно в «Заповедник», – Лазаревич мельком глянул на время, – через пару часов.
Белый вскинул подбородок. Лазаревич даже не обернулся, продолжая увлеченно водить по тачпаду.
«Заповедник» – это куда лучше тюрьмы, но всё ещё плохо. Ведь были мёртвые девочки, и снегири, и человек с бельмом, чьи ориентировки развесили по всему Медвежьегорску. И была Альбина.
Всё, что происходило, пока Белый находился в волчьем обличии, вспоминалось, точно в тумане, но он был уверен, что видел именно её – девочку с синдромом Дауна, с характерно раскосыми глазами и мягкой улыбкой. Девочку, без страха протягивающую руку к обезумевшему от крови хищнику. Девочку, от которой резко пахло менструальной кровью.
Тогда он догадался совершенно правильно: маньяк выбирал детей в пору их созревания. Помеченные взрослением, как клеймом, они притягивали убийцу, светили, как крохотные фонарики в чаще, и преступник шёл на этот свет и всегда достигал цели.
– Я не могу сейчас, – процедил Белый. – Я ведь только начал распутывать клубок доказательств.
– Никто не умаляет твоих заслуг, – отозвался Лазаревич. – Но так будет лучше для всех, и в первую очередь для тебя самого. За Воронцову не беспокойся, с ней сейчас Вероника.
Белый неопределённо дёрнул плечами.
Желание дозвониться до Оксаны было почти нестерпимым, но где-то глубоко сидел страх – страх опять потерять человеческое обличье, когда он больше не сможет сдерживаться и нападёт снова. Держать дистанцию сейчас, как бы это ни было мучительно – единственно правильное решение.
– И что вы сделаете, когда найдёте Альбину?
– То же, что и со всеми незарегистрированными двоедушниками.
Белый до боли сжал телефон. Он представил, как Оксану везут через Лес в чёрном, полностью тонированном фургоне с окнами, забранными решётками. Вспомнил корпуса из мраморного камня, стерильные лаборатории, персонал в белой униформе. По ночам там часто кричали упрятанные в одиночные камеры перевертни, воздух был плотным и почти наэлектризованным магией, а перед сном давали пилюли, от которых голова становилась пустой и лёгкой. Разве Оксана заслужила такое?
