Вытянув одну, Белый покатал ее между подушечками. Резко пахнуло травой.
Он замер, соображая.
Должно быть, пакетик, который взяла Оксана, прорвался с краю. Белый вынимал каждую крошку осторожно, стараясь держать руки на весу, подальше от носа. Слишком мало, чтобы уснуть навсегда, но достаточно, чтобы на время потерять сознание.
Он перестал дышать.
Держа сон-траву в горсти, Белый осторожно приблизился к решётке, молясь о том, чтобы машину не подбросило на очередной коряге. Луна светила прямо в кабину, и Белый видел коротко стриженный затылок водителя.
– Эй, приятель, – негромко позвал он. – Ты не мог бы опустить шторку?
– А?
– Луна, – пояснил Белый, подпуская в голос дрожи. – Сергей Леонидович разве не предупредил? Я, кажется… аргх… кажется, началось. Гляди, гляди! Шерсть пробивается…
Он захрипел, вжимаясь в решётку.
Водитель, наконец, обернулся. В его глазах отразился испуг. Тогда Герман вытянул ладонь и дунул изо всех сил.
Взметнулась травяная пыль.
Ноздри водителя дёрнулись, потом дёрнулся он сам. Ладони всё ещё лежали на рулевом колесе, но глаза заволокло пеленой. Всхрапнув, водитель начал медленно заваливаться вбок. «Пазик» повело, подбросило, и Белый кубарем откатился на пол, подтянув колени к животу и закрывая руками голову. Потом пришёл удар.
Белого отбросило к противоположной стене. В плечо ткнулся бортик скамьи, что-то снаружи хлопнуло, заскрежетало металлом по дереву. Сцепив зубы, Белый подполз к двери и дважды ударил её ногами.
В салон ворвалась ночная свежесть. Пульсирующий зеленоватым огнём зыбочник влетел и уселся на потолок, подёргивая жалом и глядя на Белого фасеточными глазами.
Пошатываясь, Белый спрыгнул на землю и растёр ушибленное плечо.
Водитель завалился на сиденье и ещё дышал. Белый отстегнул ремень безопасности и вытащил двоедушника на влажный мох. Пусть отдохнет здесь, пока не придёт помощь. В какой-то степени, даже быть покусанным зыбочниками, это всё-таки лучше смерти.
Потянув носом воздух, Белый медленно побрёл прочь, внимательно глядя под ноги и руководствуясь только запахом близкого человеческого жилья, воды, выхлопов и камня. Лес вёл его в Медвежьегорск.
Лес вывернуло наизнанку. Деревья алели требухой годичных колец, с ветвей стекал мясной сок. До одури несло железистой вонью, и Оксана всё бежала и бежала через вспухший кровью, обезумевший мир. Бежала и видела мёртвого мальчика, чьи волосы, точно водоросли, трепал водяной поток. Бежала и видела Альбину, чьи ноги оставляли во мху глубокие следы. Бежала и видела мать. Обнажив обвисшие груди, женщина слизывала с сосков загустевшее розоватое молоко, слюна текла по подбородку, с шипением всасывалась в трещины земли, и там, под толщей мха и торфа, под бронью гранита и мрамора мерно и глухо били барабаны. Всё это видела и слышала Оксана, когда неслась прочь от берега, где пролилась кровь Димы Малеева, и с каждым шагом проваливалась всё глубже в чащу.
Сосны искривились, берёзы стали ниже, приземистее, хватали скрюченными пальцами-ветками за куртку, лишайники обрели устойчивый ржавый оттенок, а луна, придвинувшись, дважды моргнула облаком, как веком, и уставила на Оксану циклопический оранжевый глаз с пятнами кратеров-зрачков. Оксане казалось, что за ней действительно наблюдает кто-то огромный, чьи размеры она не смогла бы при всём желании охватить человеческим разумом, а если бы смогла – сейчас же сошла с ума. На неизмеримой вышине качались чудовищные рога, увитые гирляндами созвездий, а подземный бой барабанов, поняла Оксана, превратился окончательно в эхо чьих-то шагов, и этот исполин шёл по пятам. Удары сердца отзывались на этот странный и страшный ритм, нарушаемый только привычной телефонной мелодией.
Она не сразу поняла, что звонят ей, и не сразу почувствовала настойчивую вибрацию в кармане куртки. А почувствовав, машинально ткнула в зелёный кругляш:
– Да…
Да-ад-да-д…
Воздух уплотнился, потёк, почти болезненно закручиваясь вокруг горла, точно невидимая удавка.
– Почему… почему-почему? – голос в телефоне дребезжал, искажённый помехами. – Почему у тебя такие большие зубы? Чтобы съесть тебя, дитя моё…
Оксана захлебнулась воздухом. Глаза нещадно щипало, хотелось заплакать – и не было сил заплакать, только в барабанные перепонки всё ввинчивался нечеловеческий голос:
– …почему… поч… му? У тебя такие большие глаза? Чтобы видеть тебя, дитя моё…
Лунный глаз над головой подёрнулся пленкой, и что-то влажное, тяжёлое капнуло Оксане на подбородок – утершись, она заметила на пальцах кровь. Её это была кровь или Димы Малеева? Оксана неосознанно приложила палец к губам. Дышать стало легче, противное окостенение схлынуло.
– …почему у тебя… такие большие уши? – продолжил вибрировать чужой голос. – Чтобы слышать тебя, слышать, слышать, дитя моё!
