– Да, – Микко с гордостью расправил плечи. – У нас по всей Карелии только тридцать процентов настоящих карелов, а моя семья хранит память обо всём нашем роде. Есть и фотографии, и фамильные иконы, и старинные вещи. Хотите посмотреть?
– Хочу, – согласился Белый.
Амбар, переоборудованный под музей, отличался простенькой экспозицией, но был уютным и чистым. Белый слушал рассказ юного экскурсовода внимательно, разглядывал чёрно-белые фотоснимки, газетные вырезки и книги на карельском языке.
– Вот тут – мой прадед, а это – жители деревни. Фото раритетное, – Микко с удовольствием смаковал учёное слово. – Ещё дореволюционное, начало двадцатого века. Это дед Пеша, Оккво, баба Айно и Васси.
– А это кто? Знаешь?
Белый замер перед фотоснимком, с которого серьёзно глядел молодой человек в простой рубахе навыпуск. Лицо у юноши было округлым, добродушным, с едва пробивающейся жиденькой бородкой. Глаза на фотоснимке были замараны карандашом.
– Вы не первый спрашиваете, – между бровями Микко прорезалась вертикальная складка. – Его не знаю, и никто не знает, но фото нашли в сундуке бабы Анни. Мне мама рассказывала, а ей – её мама, а ей – её дед, будто тот парень чем-то нехорошим занимался.
– Революционер? – полюбопытствовал Белый.
Фотография производила гнетущее впечатление, будто не живой человек на ней был запечатлен, а мертвец, вроде моделей с фото постмортем. Может, оттого и глаза оказались заштрихованы? Тогда покойникам рисовали зрачки прямо на закрытых веках или вовсе пришпиливали их булавками, оттого взгляд получался пугающим, ненастоящим.
– Хуже, – махнул рукой Микко. – С чертями знался, а больше не скажу. Жила здесь его дальняя родственница, тётка Палага, но и она ничего не рассказывала. Вроде табу у них было, то есть запрещено даже вспоминать, вот даже имени не осталось. А глаза замазаны, потому что взгляд дурной. Тогда люди верили, что в фотографии частица души остаётся, и нечего колдуну на честных людей глядеть.
– Очень любопытно, – Белый отошёл, но даже спиной чувствовал давящий взгляд с фотоснимка. – Я как раз интересуюсь народными преданиями и суевериями. Где же эта родственница живёт?
– Она умерла, – ответил Микко. – А дом крайний, там, на отшибе, – он махнул рукой куда-то вправо. – Только ничего интересного не осталось, что было – мы всеёв музей перенесли.
– И всё-таки, я бы посмотрел. Любопытно.
– Пожалуйста, – Микко пожал плечами и вышел на улицу. Привычный ко всем чудачествам туристов, настоящий маленький хозяин.
Дом тётки Палаги оказался небольшим, перекошенным, подпёртым с северной стороны двумя внушительными брёвнами. Дверь прочертила в земле глубокую борозду, из тёмного нутра дохнуло затхлостью, сырым деревом, гарью.
– Это здесь киношники пожар устроили? – Белый повёл носом, прислушиваясь ко внутренним ощущениям.
– Декорации строили с другой стороны деревни, – отозвался Микко. – А тут горело маленько, это было. Как тётка померла, так и занялось. Сперва от лампадки занавески загорелись, потом пламя на иконостас перекинулось, после на скатерть, а ещё сундук с одного края обгорел, но почти все вещи уцелели, и фотографии тоже, вы их и видели.
Белый пересёк избу.
Половицы скрипели от каждого шага, сквозь закопчённые окна едва проникал свет, и оттого обугленные старообрядческие иконы без окладов казались пугающе чёрными, безликими. Приглядевшись, Белый отметил, что у святых действительно не было лиц, но виноват в том вовсе не огонь – кто-то аккуратно вырезал лики, оставив в досках глубокие борозды от лезвия.
– Бандиты, – мрачно сообщил из-за спины Микко. – У нас одна икона схожим образом пострадала, но уже в часовне. Вытащить не получилось, так отковыряли лики, мы её в часовне и оставили, а эту трогать не стали.
– А был тут кто-то ещё после смерти тётки Палаги? – осведомился Белый. – Может, родственники? Приезжие или туристы?
Микко наморщил лоб, вспоминая.
– Туристы ходят, только я их не вожу в закрытые дома, в этот тем более. Правда, помню, третьего дня гулял по деревне ещё один, тоже историк, только из нашего университета, из Петрозаводского. Тоже домом интересовался, только я его сюда не повёл.
– Почему?
Микко замялся.
– Не знаю. Не понравился он мне чем-то. Моложе вас был и выглядел прилично, а чем-то царапнул. Взглядом, что ли. Глаза у него были… этакими, – покрутил в воздухе пятернёй. – Стеклянные какие-то, рыбьи, будто внутрь глядят. Я ещё подумал: ну его, может, наркоман какой, вынюхивает, чем старинным поживиться. Странный в общем.
Он смутился окончательно, беззвучно шевеля губами, будто подбирал слова, но никак не находил нужных.
– А я разве не странный?
– Скажете тоже! – Микко неуверенно улыбнулся. – Ну, есть немного, только от вас теплом веет, а от того холодом несло, будто от покойника. Тьфу!
Он вытер взмокший лоб рукавом.
– И он просто ушёл тогда? А больше не появлялся?
– Не появлялся, так и ушёл.
Белый серьёзно кивнул.
Если Пантюшин действительно не врал и рассказал правду о наследстве покойной бабки, то уехал из Кинермы, не солоно хлебавши. Да и что это было за наследство? Сундук с фотографиями и иконостас?
