Белый принюхался, но не обнаружил ни запаха сон-травы, ни следа крови. Он упросил мальчика дать ему пять минут оглядеться и пофотографировать иконы и, получив согласие, вынул из кармана мантии закопчённое стеклышко.
Глядеть на магию всё равно что на солнце. Непривычные глаза сожжёт, а через копоть не так опасно.
Иконостас он осмотрел особенно тщательно. Борозды, оставленные ножом, горели ровным беловатым свечением, и, что бы ни было там изображено ранее, вандал хорошо знал, как избавиться от него, поэтому работал тщательно, заговоренным железом, щедро окропляя дерево соляным раствором – защитой от чёрных сил.
Обжёгшись о подсохший солевой след, Белый подул на пальцы. Был бы в зверином обличии – с них слезла бы шерсть.
Он узнал вытянутый лик одного из святых – собачья морда, только слегка подпорченная лезвием. Святой Христофор, покровитель двоедушников.
С другого уцелевшего образа взирала неизвестная «святая» – такого взгляда Белый ни видел никогда. Угрюмые, запрятанные глубоко под нависшими надбровными дугами глаза взирали со скрытой злобой, вместо креста в поднятой руке женщина держала еловую ветвь, за спиной тоже чернел ельник, а космы, беспорядочно выбивающиеся из-под чёрного покрывала, казались не волосами – шерстью животного.
Успокоившийся было ожог заныл с новой силой. Стиснув зубы, Белый глянул через стекло – с иконы подуло сквозняком, ели качнули костяными макушками, и чёрные зрачки «святой» двинулись влево.
Белый опустил стекло – ничего, лишь выцветший рисунок на деревяшке.
Поднёс к глазам – «святая» уставилась прямо на него. Между приоткрытых мясистых губ показался широкий и влажный язык. Смоляная слюна потекла по подбородку, капая на неразборчивые старославянские буквы:
Чернотой залило старославянское «ЯТЬ». Звериное чутье скулило «Не гляди!», но рука онемела, и ноги не слушались – взгляд «святой» пригвоздил перевертня к полу. Её лицо подёргивалось от мышечных спазмов, губы продолжили шевелиться, рождая в мозгу неразборчивый шепот, походивший на шелест опадающих иголок, бульканье болотных хлябей, утробные раскаты грома. Низкий рёв складывался в гласные, те – в слова. И Белый, наконец, разобрал все повторяющиеся и повторяющиеся фразы:
– Кто? – облизывая губы, спросил Белый и не узнал в хрипе собственного голоса. – Кто ты?
–
Слово ударило в висок, точно выстрел. Заскулив, Белый рухнул на колени. Кости отзывались болезненной вибрацией, в ушах пульсировала кровь.
–
– Я… слышал о тебе, – едва ворочая языком, прохрипел Белый.
Древние существа, о которых когда-то говорил Лазаревич и о которых Белый однажды обмолвился Оксане. Боги первобытных общин, плодородной земли и жертвоприношений.
–
Существа, не внесённые ни в одну из баз двоедушников, потому что сами они не были ни двоедушниками, ни людьми, ни зверями, а божествами – чудовищами более могущественными и страшными.
–
Образ треснул, разломив лик «святой» надвое, и чёрная гниль окончательно залила старославянскую вязь, но Белый успел понять, что было написано там. И, осознав, со стоном скорчился на дощатом полу.
След оказался ложным. Он обрывался в карельской деревне, и, если Пантюшин был здесь, уже давно ушёл, оставив после себя сожжённый дом дальней родственницы да собственное фото начала века.
Великий Ворон вил гнездо у Белого моря, и Большая Медведица шла по следу Оксаны. А он, Белый, оставил её в руках Лазаревича – в руках того, кто знал о её происхождении, но мало интересовался ею самой в ожидании более крупного хищника и только использовал, как приманку для той, кто действительно ему нужна, чья икона висела в карельской избе, кому поклонялись предки самого Белого и кого он, перевертень, оставил давным-давно, доверившись обещаниям хозяина нового мира. Приманку для Прародительницы всего сущего, Пожирательницы душ, Матери-Медведицы.
