А утром в квартиру ворвалось солнце, пошарило лучиком по кровати, пробежалось по комнате, сверкнуло в зеркальной поверхности шкафа, и почти сразу вслед за солнцем забытый голос позвал хозяйку встречать гостей.
– Боже ты мой, кому не спится в такую рань? – простонала она и ткнула в бок дремлющего пса. – Ты совсем обалдел? Гости явились, не слышишь? Дом охраняй, лоботряс!
Они дружно прошествовали через комнату в прихожую и, почти синхронно зевая, остановились у порога. Пес посмотрел на Марусю вопросительно. Маруся посмотрела на свою ночную рубашку, оглянулась на халатик в кресле и открыла замок.
– Не ждала? – спросил Дмитрий Алексеевич и без приглашения шагнул в квартиру.
«Не ждали!» – рявкнул пес и оттеснил хозяйку от незваного гостя.
– Филя, уйди, – забыв правильную команду, потребовала Маруся и потянула его за загривок в сторону. – Это ко мне.
– А что, и к нему тоже ходят? – с невозмутимым лицом съязвил мужчина и бросил косой взгляд на пса. – Или я просто ему не нравлюсь?
– Зачем вы здесь? – притворно удивилась она, все еще держась за песью шкуру.
– Хотел тебя увидеть.
– Вид у меня сейчас не слишком презентабельный, да и время для визитов так себе.
– Вид у тебя отличный. – Он осмотрел ее холодными глазами хищника и задумчиво добавил: – Я уже и забыл, какой у тебя замечательный вид. Давай кофе попьем.
– Я хочу спать и не хочу кофе.
– Ты меня выставить пытаешься? – не поверил он и заглянул поверх ее головы на кухню. – Мне сказали, что ты болела.
– Это не имеет значения, – равнодушно ответила она и зевнула.
– Выходит, дело во мне? – оскорбился он и, не дожидаясь ответа, продолжил за нее: – С чего бы тебе, умнице и красавице, верной супруге столичного бизнесмена Дмитрия Климова, опуститься до уровня мелкого промышленника из далекой провинции? Конечно, я никогда не открою сеть автосалонов, не буду покупать дома на Кипре и мой банк не войдет в первую сотню. Я не твоего полета птица, да?
– Откуда вы…
– Оттуда! – Дмитрий Алексеевич опустил руки в карманы и посмотрел тяжелым взглядом на дворового пса. – Это ты пришла искать у меня защиты от своего драгоценного мужа, не я к тебе попросился. И условия нашей сделки…
– Ах, условия! – Ей вдруг стало настолько тошно и безразлично, что даже сил не осталось. – Ну, конечно, условия. Вы за этим и ходите, чтобы убедиться, что я – как все.
– Я, вообще-то, кофе с тобой попить хотел. – Он отлично понял смысл ее речи и разозлился, но почему-то медлил и не уходил. – А то, что мне хочется тебя видеть… Я и не скрываю. Вот, пришел, потому что давно не видел. Времени не нашлось, работы по горло. Хотя нет, не потому… А ты комедию ломаешь.
– Я не ломаю, – едва слышно сказала Маруся, пристыженная его отповедью. – Я подумала…
– Давай начистоту, Мария Николаевна! – Он прошел в комнату, сел на край ее постели и уперся взглядом в стену с растекающимся солнечным пятном, сцепил побелевшие пальцы. – Ты мне нравишься. Сильно или не сильно, не знаю. Больше, чем мне бы хотелось, это точно. И ты давала мне понять, что между нами может быть… Ну, ты же не маленькая, тоже соображаешь, что я тут делаю. Но если я ошибся, если ты ничего такого в виду не имела…
– Я замужем, – напомнила она, чувствуя, что этот аргумент уже не убеждает даже ее саму.
– А я развелся сто лет назад и с Люськой сплю. И не только с Люськой, ну и что? Это не мешает мне пить кофе с тобой. И обнимать тебя, когда я соскучился.
– Я не обещала, что между нами что-то будет, – дрожащим голосом попыталась оправдаться Маруся. – Вы неправильно расценили…
– Твои ночные рубашки и то, что ты меня поцеловала…
– Думаете, я вас соблазняю?
– Думаю, что я все равно буду приходить, – предупредил он, проигнорировав ее возмущение. – И ты будешь готовить мне чертов кофе. И обниматься со мной тоже будешь. Не сейчас, так позже. Я никогда не отступаю, ты учти.
– Я учту.
– Хотя позже может и не наступить, – задумавшись, вдруг сказал он. – Я ведь не железный, да и ты не царица Савская. – Маруся смотрела вопросительно, но молчала. – Если я спрошу, что с тобой, ты расскажешь?
– Со мной? – Она пожала плечами. – Все со мной хорошо.
– Что с тобой приключилась, что ты такая… недоверчивая. Вроде бы рядом, и тут же сбегаешь, как будто не доверяешь. Ты меня боишься, что ли? Или себя?
– Вы не должны такое спрашивать, – тихо сказала она и пошла к окну.
– Я сам знаю, что должен, а чего не должен! – вспылил мужчина и поднялся, напугав пса. – Ты все играешь со мной, играешь… Вся на сцене, вся театральная! Ты себя кем возомнила, а? Надо мной, небось, весь город потешается. На тебе свет клином не сошелся, ты хоть знаешь?
– Знаю, – всхлипнула с подоконника женщина. – Не сошелся. И не ходите, не надо…
– Ты чего? – Он стремительно преодолел пространство комнаты и развернул ее к себе. – Чего ревешь? Ну, покричал я…
– Я старалась, я очень-очень старалась, – шептала Маруся сквозь слезы. – Я все готова была сделать, лишь бы опять было, как вначале. Ведь раньше все было настоящее, самое лучшее, и ничто не предвещало… – Дмитрий Алексеевич держал ее за плечи и ничего из этого сумбурного монолога понять не мог. – Что я делала не так? Я жизнь за него готова была отдать, а ему было не надо. Сначала надо, а потом нет. Как же так?
– Ты про мужа, что ли? – наконец догадался он и полез в карман за платком. – А ты как хотела? Двадцать лет конфетно-букетного периода? Кто ж такое выдержит!
– Да, было все, и конфеты, и подарки, я не об этом!
– И я не об этом, – вздохнул он, понимая, что слов не подобрать. – Невозможно через весь брак пронести любовную лихорадку. Проходит она, любовь-то!
– У меня не прошла! – пожаловалась она и спрятала мокрое лицо в платок.
– В этом твое горе, – глухо сказал он и погладил ее по голове, как маленькую. – Должна была пройти, а у тебя не прошла. Когда проходит – легче. И измены, и раздражение, и разные проблемы совсем по-другому воспринимаются. А ты вон, болеешь сколько лет. Как с открытой раной живешь.
– Любовь – это болезнь? – усмехнулась она и посмотрела на него несчастными глазами. – А по мне, так лучше бы он тоже любил, и ничего бы плохого с нами не случилось.
– Все вы бабы эгоистки! – Он хмыкнул и прижал ее голову к груди. – Больше нам делать нечего, с вашей любовью маяться.
– С ней не надо маяться, – всхлипывала она. – Мы же были счастливы, были…
– Были, наверное, – с некоторым сомнением ответил хозяин и крепче прижал ее к себе. – А теперь тебе пора начинать жить. Сколько можно реветь о том, чего уже не будет.
– Ничего не будет?
– Откуда мне знать, – нахмурился он и зацепился взглядом за серебристое облако, ползущее с юга. – Может, ты еще замуж выйдешь и детей нарожаешь.
– Не выйду и не нарожаю, – возразила Маруся и подняла голову, вытирая щеки.
– Хватит уже со мной спорить! Этого ты не можешь знать. И никто не может. Начни жить, как нормальные люди, а там видно будет, – едва заметно вздохнул он и встряхнулся, как попавший под дождь пес. – В общем, я зашел сказать, что уезжаю до осени, Маша. Дела у меня, будь они неладны. А ты дождись меня, не делай глупостей. Обещаешь?
– Каких глупостей? – тихо спросила она, ничего не обещая, но готовая к любым глупостям прямо сейчас, потому что от этого неуклюжего медведя, который то бросался в бой, то неведомо почему отступал и спасался бегством, исходило невероятное, настоящее человеческое тепло.
– Не провоцируй меня! – как-то слишком быстро догадался он и даже руки убрал, чтобы не искушаться. – Или хочешь поцеловать на прощанье?
Наверное, она что-то ответила, что-то такое, чего говорить не следовало, потому что он вдруг решился и сам поцеловал, а потом цыкнул на залаявшего Фильку и хлопнул дверью так, что под обоями в углу зашуршала штукатурка. Филька продолжал лаять, обернувшись к потрясенной хозяйке. Маруся села на кровать, потрогала губы со следами его поцелуя и запоздало вспыхнула краской стыда. Филька запрыгнул на одеяло и рухнул рядом, привалившись теплым боком.
– От тебя пахнет псиной, – вздохнула Маруся и обняла собаку за шею. – Он тебя испугался и ушел. Или меня испугался и ушел? Ты слышал, он сказал «до осени». У нас еще есть время подумать, собака!
