Верный Константин, коротко взглядывая в салонное зеркало, вывез их из города и, притормозив на обочине, принялся кому-то звонить. Маруся молчала и терпеливо ждала. Дмитрий Алексеевич смотрел в окно с непроницаемым лицом, и она все думала, что будет потом, после сюрприза, когда он, как и обещал, вернет ее в квартиру. Или не надо никакого «после»? Она страшилась этого «после», потому что знала, что все изменится раз и навсегда. У нее не останется оправданий не открывать дверь, грустить о прошедшей жизни, уверенно смотреть в глаза сплетников, зная, что ничего не было и быть не может.
– Смотри! – Он взял ее за руку. – Вон там!
Послышался странный звон, а потом он стал определенно громче, и ей уже не казалась, а ясно виделась тройка лошадей, запряженных в сани. Лошади были немногим темнее снега, с черными мордами и белыми гривами, и неслись прямо в их сторону.
– Какое чудо! – завороженная невиданной ранее картиной выдохнула она. – Как в сказке!
Дмитрий Алексеевич оглядел ее с нежностью и приглушенным голосом пояснил:
– Одно волшебство за другое!
Но Маруся не поняла и следила за лошадьми, по-детски приоткрыв рот и распахнув изумленные глаза. И когда недалеко от дороги тройка замедлила бег, а колокольчики стали оглушительными, он выбрался в сугроб и подал ей руку. Над лошадиными мордами поднимался пар, а за лошадиными крупами улыбался бородатый мужичок.
– Как и просили, лучшая тройка!
– Для кого?
– Для тебя, дурочка! – Хозяин указал на пустующие сани. – Мы едем кататься!
Откуда-то в багажнике нашлись два огромных желтых тулупа, словно сшитых в позапрошлом веке, и вполне современные унты, которые ей пришлось надеть вместо несерьезных сапог для прогулок по зимнему Парижу. Пока она натягивала овчину поверх своей дубленки, Константин недовольно качал головой, хмурился и как будто силился что-то сказать, но так и не решился.
– Давай в объезд! – приказал ему хозяин и подсадил Марусю, запутавшуюся в полах тулупа, в сани. – А мы с ветерком!
Через поле в санях на резво бегущей тройке оказалось очень даже с ветерком. У нее мгновенно замерзли щеки и нос, зато глаза заблестели, как озерная гладь, подернутая легкой рябью в солнечный день. Маруся изредка оборачивалась к своему спутнику и улыбалась, словно русалка, потерявшая голос, но обретшая возможность ходить.
– Тебе нравится?
– Очень!
– Ты замерзла!
– Ветер!
– Иди сюда!
Он по-медвежьи сграбастал ее, и, прежде чем она подумала, что целоваться на морозе совсем не стоит, неожиданное тепло погладило ее щеку. Не успев возразить, Маруся замерла с закрытыми глазами. Мир помедлил, заколыхался в морозном воздухе хриплым дыханием лошадей и скрипом снега под полозьями и сжался до единственного звука – звона колокольчика под дугой, и единственного ощущения – поцелуя. А может, это и не колокольчик, а поцелуй звенел на морозе и рассыпался тысячами стеклянных шариков? И когда мужчина оторвался от нее, чтобы приказать вознице сделать еще круг, она не решилась разомкнуть ресницы, а только улыбнулась, увлекая его обратно в объятия. А потом разлившаяся по снежному полю вечность вдруг сконцентрировалась в новых звуках, и звон затих. Сани встали, и Маруся, прищурившись, из-под руки посмотрела вокруг. Мир наполнился людьми, машинами, облаками, криками и визгом, запахами мяса и дыма. Хозяин разомкнул руки и полез в снег из саней.
– Что это? – спросила Маруся, выдернутая из сказки в реальность.
– Это твой праздник! – заявил он и сделал широкий жест. – Я дарю тебе праздник!
Ужасный, самонадеянный тип, решивший, что владеет праздником и может дарить его, как безделушки! Такой ужасный, что просто захватывало дух. Она смотрела на него со смесью восхищения и недоумения, пока он стягивал с нее тулуп и отдавал подоспевшему Константину. Поворачивалась ему вслед, как стрелка компаса, стремящаяся к северу, и ничего не могла с собой поделать, будто выпустила на волю цепного зверя, который оглядывается и не верит упавшей на землю цепи, не смея ни сбежать, ни кинуться. Кажется, он вовсе не понимал, что натворил, отвечал на чьи-то приветствия, махал рукой и водил ее за собой, крепко сжимая выскальзывающие из перчатки пальцы. Она старалась не смотреть на него, но не могла. Рассеянно отвечала на приветствия и чувствовала себя пристяжной, впряженной рядом с будущим победителем заезда, задающей ему спортивный задор и резвость в тренировочном забеге.
– Дима, стой! – наконец вернулась в собственное тело она и дернула рукой, принуждая его обратить на себя внимание. – Где мы? И зачем?
Вместо ответа он указал вперед, и она неохотно оторвала от него взгляд и посмотрела в том направлении.
Они стояли на высоком берегу реки, превращенном в огромную снежную горку, по которой стремительно скатывались и медленно ползли вверх дети и взрослые сплошь в искрящихся снеговых пятнах, будто лепные пряничные фигурки, облитые глазурью.