– Ничего плохого не случилось, – сказала она, убирая птицу в карман. – Итак, теперь вы понимаете, почему моя работа никому не угрожает. Скажите: стоит ли предлагать этим магам то, чего они втайне желают? И перестанут ли они тогда мучить мою дочь?
– Ни лорды-торговцы, ни тайная полиция не позволят этого, – заметил Алтарист. – Но также они не потерпят убийство ребенка. И не допустят, чтобы кто-то шантажировал нас, желая получить то, что мы не хотим продавать.
– Простите меня, кредаро, – начала Нифения. – Не обижайтесь, но неужели ваше правительство и впрямь развяжет войну из-за убийства одной девушки?
Оба изобретателя замолчали, словно вопрос Нифении направил их мысли в иное русло. К каким-то политическим делам, о которых мы ничего не знали.
– Мой муж прав, – наконец сказала Джануча. – Наш народ – торговцы, а не солдаты. Но также мы матери и отцы. – Она помрачнела. – В тот миг, когда моя дочь умрет, Гитабрия начнет войну.
Ладно. Это не так уж сложно. Компания магов-заговорщиков, сидевших за тысячу километров отсюда, медленно убивала Крессию. Мне всего-то и надо – найти их, убить и сломать ониксовый браслет, контролирующий обсидианового червя. Ах да! И желательно сделать это до того, как девушка погибнет и две страны начнут воевать.
Легче легкого. У тебя все получится.
Нет, не получится. И где, черт возьми, Фериус?
Я искал наставницу больше часа и наконец обнаружил на каменной веранде с видом на ущелье. Она стояла спиной ко мне. В руке тонкая кисть. На плече – Рейчис. Фериус смотрела на мольберт.
– Ты рисуешь? – недоверчиво спросил я. Никто из парочки не удостоил меня взглядом.
– Тс-с, – прошипел Рейчис. – Мы заняты.
Тут можно в полной мере ощутить, что я хорошенько вляпался. Если даже тот факт, что меня затыкает белкокот, – не самое плохое, что сегодня произошло.
Я проигнорировал Рейчиса и обратился к Фериус.
– Я не могу удалить обсидианового червя из глаза Крессии, – сообщил я ей. – Тот, кто контролирует его, угрожает…
– Дай-ка угадаю, – перебила она. – Те маги джен-теп сделают с девушкой ужасные вещи, если ты не сделаешь столь же ужасные вещи с изобретательницей. А тем временем лорды Гитабрии придумывают способы еще больше усугубить ситуацию.
Вот что я ненавижу в Фериус Перфекс. Сперва она съедает тебе мозг, рассказывая, что надо быть добрее к другим людям. А потом делает вид, что эти самые люди вообще ничего не значат.
Фериус опустила кисть в баночку с краской.
– Ты просил Сюзи найти этих магов?
– Она не может. Черные нити появляются, только когда червь активен. Едва ли Крессия переживет еще одну атаку.
– Угу. А гитабрийцы тогда объявят войну. – Фериус вздохнула, не прекращая малевать кистью. – Иногда мне кажется, что мир полон решимости уничтожить себя. Мне назло.
– Что мы будем делать?
Я подошел к мольберту, желая узнать, что же такое может быть важнее убийства и войны. Рейчис посмотрел на меня так, будто это его работу я так нагло прервал. Фериус нанесла на поверхность игральной карты еще несколько мазков.
Карта была прикреплена к мольберту небольшими деревянными прищепками. Из-за спины Фериус я не мог разглядеть ее целиком, но видел кайму по краям, переливающуюся богатыми оттенками синего – от насыщенной лазури до индиго. Эффект был почти гипнотическим.
Сделав еще несколько мазков, Фериус отложила кисть и вытащила из кармана другую. Эта была еще меньше, размером с зубочистку, с крохотными щетинками из коротко обрезанного конского волоса.
Она подошла к плоским каменным перилам веранды, где выстроились оставшиеся баночки с краской, и открыла черную. Рейчису пришлось немного поерзать, чтобы не свалиться с плеча.
Обмакнув крошку-кисть в банку, Фериус повернулась к мольберту. Ее мазки были стремительными, краска поблескивала на нижнем крае карты, когда аргоси выводила слова, но я не мог четко из разглядеть.
– Зачем ты рисуешь новый дискорданс? – спросил я.
– Моя чуйка подсказывает, что маленькая металлическая птица – не самая главная опасность.
Она сделала шаг назад, рассматривая свою работу.
– Ну, так… Вчерне и на скорую руку, но мама всегда говорила, что тщеславие – это цепь, которая ограничивает правду иллюзией.
Я так и эдак повертел в голове эту мысль. Раньше я не задумывался, что и у Фериус есть мать.
– Покажи мне, – сказал я.
Она отодвинулась в сторону, демонстрируя карту, – и у меня перехватило дыхание. Линии были плавными, текучими, невероятно изящными. Нарисованная на карте фигура не казалась красивой, но техника исполнения неизменно притягивала внимание. Тонко выписанные инструменты, тени и полутени, небо на заднем плане, переливающееся оттенками золотого и розового… Даже одежда казалась настоящей. Текстура ткани была выписана с большим искусством. Все было четко видно до мельчайших деталей – до медных пуговиц и латунной пряжки на поясе.
Название карты гласило: «Творец».
– Ты думаешь, дискорданс – это сама Джануча?
Фериус кивнула, все еще придирчиво созерцая свою работу.
– И это ты называешь «вчерне и на скорою руку»?
– Что, так плохо? Я могла бы начать заново, но…
