«… Пробу смоленаго новаго такелажа, при прiемѣ съ заводовъ и отъ поставщиковъ, производить посредствомъ навѣшенной тяжести на нитяхъ 6-и футовой длины и рвать ихъ порознь, дѣлая для каждаго троса не менѣе 10-ти пробъ, и если таковой длины нити, или каболки № 20-го (*) выдержатъ вѣсъ въ сложности на каждую каболку въ тросовой работѣ въ 3 пуда 30 фунтовъ, въ кабельной въ 3 пуда 20 фунтовъ, а в ликъ-тросовой № 37-го въ 2 пуда 30 фунтовъ, то таковые тросы, кабельтовы и ликъ-тросы признавать к употребленiю благонадежными…»
«Свихнуться можно… а что делать?»
Место для практических минных постановок выбрали недалеко от берега — там, где мелководье сменяет подходящая глубина. Длинная каменистая коса прикрывала акваторию от волны с залива, иначе мины могло унести в открытое море. Ялы-шестёрки с вымпелами Морского Корпуса с утра нащупывали промерами кромку песчаной мели, за которой дно шло на глубину, и обозначали её красными пробковыми буйками.
Промеры полагалось делать особым шестом, «намёткой» — крашеной футовыми отрезками в бело-красный цвет пятиаршинной сосновой жердью, нижний конец которой снабжён двухдюймовой латунной трубкой для взятия проб грунта. Но гардемарины отлично обходились и без этого нехитрого приспособления. С отмели доносились бодрые юношеские голоса:
— Графочка, мон шер, извольте скидав
Молодой граф Румели, полуголый, в одних бязевых кальсонах, прыгал в воду и «маячил» — измерял глубину собственным телом, подавая результаты промера примерно так:
— Эй, на яле! Здесь по колено!
— Иди правее!
Малое время спустя:
— На яле! Здесь по пол-ляжки!
— Иди еще!
Наконец, раздается желательное:
— Эй, на яле! Здесь по брюхо!
В ответ неслось насмешливое:
— Как вы полагаете, мон шер, брюхо нашего графочки соответствует трёхфутовой отметке?
— Нет — слышалось в ответ. — Мелковат. Пишем: «два фута и три четверти по намётке». А вы, граф, что встали столбом? Извольте шагать дальше!
— Так твой дядя в Египте сейчас? Древности ищет?
— Так что, Смолянинов? В Египте, или где? Рассказал бы, а то ведь скука…
Иван покосился на говорившего. Справа от мальчика, на песке возлежит гардемарин второго специального класса Воленька Игнациус, отряжённый для фотографической съёмки. Снимал он на громоздкий, заряжаемый стеклянными пластинками фотоаппарат, с которым отлично умел обращаться. В Морском Корпусе Воленька числился фельдфебелем роты, в которой состояли Иван с Николой — так что и здесь, на практике, ему пришлось присматривать за «особыми» кадетами.
Иван перевернулся на живот.
— Дядя сейчас в Александрии, с экспедицией. Археологической. Собираются изучать собрание редкостей египетского хедива.
Это была легенда, сочиненная бароном Эвертом. Многоопытный жандарм счел, что скрыть факт экспедиции, как и интерес к Эберхардту, все равно не получится, так пусть люди думают, что предприятие — затея Московского Императорского Университета, благо в перечне ученых титулов Смолянинова имелось и звание приват-доцента этого почтенного заведения. Правда, по кафедре географии, а не истории.
— А я был в Александрии — вступил в разговор Никола. Одновременно он прыгал на одной ноге, пытаясь снять мокрые кальсоны.
— В Александрии? Всамделишней? — завистливо ахнул Воленька. — А мумии тоже видел? Высушенные, про которые в учебнике?
— Слышал я о них забавную историю. — встрял в разговор один из гардемаринов, сын одесского генерал-губернатора. Он, как и другие, валялся на песке в одних подштанниках и наслаждался жарким июньским деньком.
— Один генерал-адъютант, князь… не помню. В-общем, он побывал в Египте, состоял при российском консульстве военным атташе. И как-то раз поднялся с группой англичан по Нилу, до самого Асуана — и купил там голову настоящей мумии. Ему наплели, что это голова немыслимой красавицы, фараоновой дочери, которая, будто бы, жила три с половиной тысячи лет назад. Генерал поверил и выложил за ссохшуюся гадость триста пятьдесят рублей серебром.
— Так много? — поразился Воленька. — За вяленую голову? Это же…
