— А что вы хотели? Все же три с половиной десятка веков, это вам не жук чихнул, — рассудительно заметил генерал-губернаторский отпрыск. — Генерал вернулся в Россию на коммерческом пароходе, и поимел по поводу своего приобретения немалые хлопоты с одесской таможней. Там никак не могли взять в толк, под какую статью тарифа «сию часть мертвого тела» подвести. Дальше — больше: вмешалась одесская полиция, и у генерала потребовали разъяснений, откуда он «мертвую голову» получил и не кроется ли тут убийство? Так бы и терзали, пока из Петербурга не пришёл приказ оставить генерала в покое. Но, пока тянулось это крючкотворство, голову, хранившуюся в таможенной конторе, сожрали крысы!
Мальчишки засмеялись так заливисто, что их окликнули со шлюпки:
— Эй, на берегу! Игнациус, Смолянинов! Хватит ржать конями, полезайте-ка вводу сюда, и извольте поторопиться! А с графочки довольно, пусть отогревается на солнышке. А то, вон как посинел от холода!
Иван тяжко вздохнул, поднялся с песка и принялся закатывать кальсоны.
Житья нет от угольной пыли! Она вездесуща: палубы и надстройки покрыты отвратительной смесью сырости и чёрного налёта; пыль облипает лицо, набивается в волосы, хрустит на зубах, сводит с ума…
Машинная команда «Ерша» закончила перебирать холодильники к вечеру, когда мальчики уже вернулись с берега. Никонов объявил, что назавтра отряд покидает рейд, и капитан-лейтенант Кологерас велел дополнительно принять с «Рассыльного» уголь. И на следующий день, с утра, между судами засновали шлюпки: полуголые матросы, выстроившись в цепочку, подавали мешки, опорожняя их в угольные ямы и коффердамы. Канонерка стремительно теряла нарядный вид; Воленька подозревал, что разгром на палубе продлится, самое меньшее, до вечера. А за погрузкой неизбежно последует приборка: драить палубу, окатывать, пока тиковый настил не приобретет всецело правильный светло-бежевый оттенок, на боцманском сленге почтительно именуемый «белым золотом». А другие тем временем будут до одури надраивать медяшку, чтобы сверкала ослепительно на солнышке, а третьи — чистить, отмывать парусиновые чехлы шлюпок от неопрятного налета угольной пыли… Юноша тоскливо озирался, прикидывая, куда бы спрятаться — иначе боцман и для него отыщет занятие по вкусу. По своему, боцманскому вкусу, разумеется.
Командир «Ерша» не хотел перевозить мины на палубе. Ещё меньше к этому приспособлена «Курица»: конечно, мины не несли пироксилиновых зарядов, замененных по случаю испытаний песком по весу, но размах качки вполне мог сорвать деликатный груз со стопоров. Так что мины было велено сдать обратно на транспорт. Миноноска шустро подбежала к «Рассыльному», отшвартовалась у борта, и грузовая стрела быстро перекидала железные конусы на палубу. На «Ерше» всё ещё возились с холодильниками: канонерка не могла дать ход, и пришлось, проклиная всё на свете, перегружать мины сначала на барказ, а уже с него на пароход.
Как раз этим сейчас и занимались; лейтенант-минер с озабоченным видом ходил вдоль ряда мин на деревянных поддонах. Чтобы передать мину на барказ, нужно зацепить её талью, поднять, аккуратно перенести и поставить на настил.
Барказ, приткнувшийся у левой раковины канонерки, являл собой довольно нелепое сооружение: большая гребная шлюпка и паровой катер, сцепленные бортами на манер катамарана. Поперёк обоих корпусов укреплены брусья — бимсы, скрепляющие всю конструкцию, на них уложен дощатый настил. На корме высится грузовая стрела в форме буквы «Л» с талью и ручной лебёдкой. С этой стрелы и ставят подводные снаряды — она выдерживает мину Герца вместе с чугунным якорем. Из тонкой, закопченной трубы катера вился лёгкий дымок; возле масляно отсвечивающего кожуха машины возились двое полуголых, в саже и жирной смазке, механиков.
Увидав лейтенанта, Воленька приблизился — он всерьез увлёкся минным делом и теперь пользовался случаем, чтобы набраться практического опыта. К тому же, его старший брат, служивший на одном из клиперов Сибирской флотилии, тоже был минёром и Воленька, обожавший брата, собирался идти по его стопам. А для этого следовало попытаться остаться на «Ерше» на всю практику — и знаний необходимых наберешься, и живое, интересное дело — не то что нудное сидение на обсервационной барже!
Дело у механиков меж тем не ладилось. У барказа обнаружились серьезные неполадки с машиной, и он уже добрых полтора часа болтался рядом с канонеркой. Помочь им ничем не могли — инженер-механик «Ерша» уже сутки не вылезал из кочегарки, а командовавший передачей мин лейтенант Шамов, как назло, сильно поранил ладонь. Мины надо было перегружать, уголь — принимать; рабочих рук отчаянно не хватало, но минер не стал пристраивать бездельничающего гардемарина Игнациуса к полезному делу, а принялся рассказывать о своем взрывчатом хозяйстве.
