Его слова заглушил длинный гудок. Низкий вибрирующий звук прокатился по воде, отразился от бортов, задребезжал стёклами с домах припортовых кварталов. Торговцы в лодчонках, облепивших «город Любек» засуетились, а дамы, стоящие на корме, принялись энергично махать платочками провожающим на пирсе.
— Первый гудок. — сказал Николай. — Ну что, мсье, отправляемся?
Юбер не ответил. Не то, чтобы русский отказывался делиться своими планами — нет, он обстоятельно изложил спутнику маршрут предстоящего путешествия: из порта Карачи на Цейлон, а оттуда на остров Ява, в Батавию[41], где их уже ждёт русское военное судно.
А дальше начиналась сплошная неизвестность. Ясно, что им предстоит искать похитителей «слёз асуров» — но почему поиски надо начинать на Яве? Спрашивать бесполезно: спутник ограничивается туманными намёками и неизменным «в своё время всё узнаете, мсье…»
— Вашбродь, п
За время путешествия через Индию Курбатов выучился сносно болтать по-английски и Николай со спокойным сердцем спихнул на него общение с пароходной прислугой.
— Половые, голубчик, в трактире. А на пароходе — как называется? Вспоминай, я же объяснял!
Казак поскрёб пятернёй затылок.
— Сту… кажись, стурат!
— Стюард, Курбатов, стюард. И не «зал» здесь, а «табльдот», тоже запомни. И вели подать ужин на двоих в мою в каюту, а то нам с мсье Бондилем надо кое-что обсудить.
На щербатой физиономии расплылась улыбка.
— Так точно вашбродь, тотчас передам — не в этот… таблёт, а в каюту!
— Табльдот, а не таблёт! Ладно, ступай мы следом.
Когда Николай попросил Мерзликина отпустить Курбатова, он вовсе не имел в виду делать из него денщика. Но казак сам предложил взять на себя это бремя: «небось, у вас, вашбродие, дел хватает, кроме как бегать по хозяйству. А я ничего, привычный, справлюсь». И справился, став денщиком и вестовым при обоих путешественниках. Правда, Юбер долго не решался отдавать ему распоряжения, но потом привык и уже не вздрагивал, видя в руке казака столовый нож.
— Интересно, как там мсье Цэрэн? — как бы невзначай спросил канадец. — С тех пор, как мы поднялись на борт, я его ни разу не видел.
— А что ему сделается? Сидит, надо полагать, в каюте, медитирует.
Юбер много раз пытался втянуть монаха в разговор, но натыкался на стену — вежливый поклон, чуть заметная улыбка и набившее оскомину «все будет так, как предначертано». Что до Николая, то он давно смирился с тем, что их попутчик склонен к откровенности не более бронзовой статуэтки сидящего Будды. Канадец, однако, не сдавался, рассчитывая на дорожные впечатления, которые, как известно, сближают путешествующих в одной компании.
В остальном монах-переводчик оказался на редкость удобным попутчиком. За всё время путешествия никто не слышал от него ни единой жалобы или просьбы. Питался он зёрнами ячменя, которые вёз с собой от самого Ладхака — молол в маленькой медной ступке и ел, смешав с водой и маслом. От другой пищи отказывался, делая порой исключение для сырых овощей и зелени.
В время двухнедельного плавания по Инду от города Мултан до морского порта Карачи Цэрэн делил каюту с Курбатовым. Николай как-то расспросил казака о его соседе и тот ответил, что монах почти всё время просидел, скрестив ноги, на койке, крутил молитвенный барабан да время от времени что-то бубнил себе под нос. Раз в сутки, на закате, он выходил на палубу и стоял, повернувшись лицом к заходящему за горизонт солнечному диску. А когда гас последний луч — склонялся в глубоком поклоне, нараспев произносил фразу на непонятном языке и шёл обратно в каюту.
На «Городе Любеке» казаку и монаху снова предстояло занять одну каюту, и Николай не сомневался: Цэрэн будет выполнять свой закатный ритуал даже посреди океана.
Заревел гудок — уже второй. Матросы из палубной команды засуетились возле сходней. Буфетчик втащил наверх огромную корзину, доверху гружёную стручками жгучего перца, бангалорскими баклажанами «чайот» и пучками шпината. Торговец упёрся веслом в борт, оттолкнул свою лодчонку от трапа, и трое дюжих молодцов в матросских шапках с помпонами принялись с уханьем выбирать швартовый канат.
— Пойдёмте, мсье Юбер. В пароходной конторе сказали, что «Город Любек» славится своей кухней, не стоит ждать, пока наш ужин остынет.
Юбер всем видом изобразил крайнее возмущение.
— Славится? Это прусское корыто? Не верю, мсье, разве что, шеф у них француз! Воистину, гаже немецкой кухни — только британская, а если они ещё и взяли индийскую манеру горстями сыпать в любое блюдо пряности… честное слово, меня скоро будет тошнить от запаха перца и муската!
У трапа, ведущего в салон первого класса, Николай остановился и щёлкнул пальцами.
— Помните, у нас как-то был разговор о нашем общем друге Груссе?
Юбер вздохнул.
— Как же! Бедняга, жив ли он сейчас? Говорят, из Новой Каледонии возвращается только один каторжник из трёх, да и тот оставляет здоровье в этой гнусной дыре…
— Не торопитесь хоронить старину Паске, мсье Бондиль! Пока не могу рассказать вам всего, но поверьте: нас в самом скором времени ожидает сюрприз!
