Он понял, что привлекло внимание надсмотрщика. Жестянка! Плоская коробочка от мятных таблеток, в которую перед побегом они запечатали два десятка спичек и старательно замазали стыки жиром. Не желая подвергать испытанию надёжность упаковки, он нитками закрепил её на макушке своей шапочки — и вот лунный блик на светлой жести грозил их выдать. О звуке, который привлек его внимание, Барбеллес уже забыл, а вот металлический в болоте — это уже повод заинтересоваться…
— Дьявол меня раздери, — выругался надсмотрщик, — я точно что-то там вижу! Вот что: неси-ка карабин, пошлём на разведку пулю. Что бы там ни было, до него не больше полусотни шагов…
Рошфор издал невнятный звук — нечто среднее между сипением и бульканьем.
— Надо нырнуть, Паске! Я как-то видел, как он на спор потушил пулей свечу со ста шагов — срезал фитиль, а воск даже не задел!
К счастью, шаги помощника надзирателя заглушили его слова. В руках Барбеллеса блеснул ствол.
— Только не шевелись, ради бо… — и тут надзиратель выстрелил. Беглеца будто ударили палкой по макушке, и он с головой ушёл под воду. Мгновение отделяло их от катастрофы. Инстинкт подстреленной дичи требовал вынырнуть, оглашая окрестности воплем животного ужаса. Невероятным усилием мужчина взял себя в руки, досчитал до двадцати пяти — лёгкие, лишённые воздуха жгло огнём — и медленно высунулся из воды. Глаза залепила ряска и жабья икра, и он видел лишь размытые силуэты надсмотрщиков, тускло-жёлтую лампу в поднятой руке и блик на стволе. Несколько бесконечных минут они не шевелились. Потом раздалось «клик-клак», и он понял, что это звук зарядной скобы «Винчестера». Барбеллес гордился своим карабином — он выиграл его в карты у шкипера австралийской копровой шхуны, а раньше, как и прочие охранники, обходился старенькой «Шасспо». Чёрт бы побрал того австралийца…
— Ну, вот, только патрон зря сжёг! — проворчал стрелок. — Дурню же ясно, что блестел мокрый лист, а ты поднял панику!
— А я что? — принялся оправдываться обладатель дребезжащего голоса. — Я ж и говорил: «откуда взяться головне посреди болота?»
— Какая ещё головня, болван? Совсем глаза залил, небось, всю бутылку выхлебал, пока я тут несу караул?
Напарник Барбеллеса громко икнул, но спорить не стал — похоже, его сразила убойность аргумента.
— То-то же! — поставил точку в дискуссии старший надсмотрщик. — Ладно, пошли. Завтра сплаваю на лодке, гляну, что там такое. Но смотри, если не оставил мне хотя бы три глотка — сам побежишь за новой бутылкой, и не посмотрю, что темно! И дьявол меня раздери, если я позволю тебе таскать с собой казённую лампу!
Дверь снова скрипнула, и тусклый прямоугольник исчез, светились лишь щели по краям. Беглец выдохнул и принялся ощупывать макушку. Пусто.
— Это жестянка со спичками! Выходит, мизерабли не они, а я сам… Ладно, нет худа без добра — теперь у нас есть верные полчаса, пока Барбеллес будет инспектировать остатки рома…
Полчаса спустя беглецы, заляпанные с ног до головы илом, тиной и жабьей икрой добрались до сухой земли и вступили под густые своды мангифер.
Наверняка читатель уже догадался, о ком идёт речь. Паскаль Груссе, парижский журналист, отчаянный защитник Коммуны, сторонник профессора Саразена и водитель боевого шагохода-маршьёра. Но как наш старый знакомец Паске оказался так далеко от belle France — на краю света, в гнилом болоте, в незавидной роли беглеца?
Николай Ильинский был прав — да и как он мог ошибиться, зная будущее на сорок лет вперёд? Паскаль Груссе, подобно многим коммунистам, был схвачен версальцами. Ему повезло: вместо роковой стены кладбища Пер-Лашез его ждала тюремная камера и суд, скорый и неправый. Приговор — пожизненная каторга. Рабочие паровозных мастерских выходили навстречу составу и махали картузами вагонам с зарешёченными окнами — «Vive la Commune!», грузчики в Бресте приветствовали вереницу людей в цепях, поднимавшихся на борт фрегата «Вирджини»…
Это была изощрённая месть напуганных победителей — сделать переезд на другой конец света как можно мучительнее и продолжительнее. Потому и выбрали для перевозки осуждённых не пароход, а старую парусную лоханку, где люди страдали бы от тесноты, сырости, отсутствия свежего воздуха. Анри Рошфор, старый приятель Груссе, его секундант по знаменитой дуэли с принцем Пьером Наполеоном Бонапартом и товарищ по каторге, так описывал их мытарства:
