«Наше размещение на борту поистине являет собой шедевр тюремной выдумки. Думается, этот опыт остался со времен работорговли. С каждой стороны закрытой палубы расположено по два ряда металлических клеток. Им суждено стать нашим домом на столько месяцев! Кормят нас как в последние дни осады Парижа — по 250 г. хлеба, 100 г. консервов и 50 г. сыра. Между клетками стоят резервуары, окрещенные нами „бурдюками“. На каждом по шесть краников, напоминающих детские рожки, из которых мы сосем воду, к вящему удовольствию команды. Посему мы пьем в основном ночью, тем более что несносная жара тропиков не позволяет уснуть. Я люблю морские путешествия: со стороны наша „Виржини“ выглядит, наверное, белым парусником, скитальцем Эдгара По. Но на самом деле, судно в плачевном состоянии, водоотливные помпы работают, не переставая, и капитан Лонэ порой выпускает нашего брата, каторжника — сменить матросов, измученных Сизифовым трудом. И всё равно, стоит задуть крепкому ветру, как нас охватывает ужас: места в шлюпках хватит только для команды, а мы, сто восемьдесят семь ссыльнокаторжных, обречены пойти на дно в своих железных рабских клетках!»
Но всё когда-нибудь заканчивается. «Виржини», наконец, прибыла в гавань Нумеа, главный порт французской Новой Каледонии — клочок суши в шестистах милях от Австралии с 1814-го года отданный под каторгу. Нездоровый климат (изрядную часть острова покрывают болота), неустроенный быт, тоска по родине и стычки с дикарями должен был довершить дело, начатое расстрельными командами версальцев. Тропическая лихорадка, убийственный климат, полчища москитов в первые же месяцы свели в могилу десятки коммунистов — не считая тех, кто умер в пути, не выдержав длительного заключения в тесноте и смраде корабельного трюма.
Незачем описывать первый год заточения. Каторга — она и есть каторга, что в Тулоне, что в Сибири, что в Новой Каледонии. Тяжёлая работа, суровые порядки, плеть по любому поводу — вот что ожидало осужденных. Четвёртый разряд, самые опасные, к которым отнесли и политических преступников: каторга на скалистом, безводном и безлюдном острове, без всякой надежды на бегство, Тулон на коралловом рифе в открытом море. Чтобы перейти в третий разряд, требовалось некоторое время демонстрировать примерное поведение и усердие в работе. Третий разряд — каторга на обитаемом острове, где условия мягче и здоровее, а люди находятся в среде себе подобных. Второй образуется из ссыльных, которым дозволено работать свободно, хотя и под надзором. И, наконец, первый разряд — считай, те же колонисты. Впрочем, ни один из ссыльных коммунистов так его и не удостоился…
Первые три месяца были невыносимы. Те, кто выбирал наказание для повстанцев, желал не просто страданий тела — нет, палачи стремились повлиять на разум свободолюбивых людей, погрузив его в атмосферу смрада и порока. С политическими узниками обращались как с уголовниками, обременяли той же тяжёлой работой, били теми же палками и хлыстами. Коммунисты были окружены особой ненавистью тюремщиков, которые с удовольствием натравливали на них уголовных. Не меньше страданий доставляли тоска и воспоминания об утерянном доме. Сильная натура Груссе наверняка сломалась бы под такой тяжестью, не найди он поддержки в Рошфоре. Неунывающий весельчак и язвительный, остроумный спорщик поддерживал в товарище волю к жизни, вышучивая их тяжёлое положение и смягчая яд воспоминаний.
— Видишь ли, дружище, — любил повторять он, — печали хорошо предаваться счастливым, это их развлекает. А нам не с руки тосковать о своём бедственном положении, и без того дел по горло!
