Почти три месяца продолжалась долгая дорога домой. Никто не встречал корабль в порту – кто мог знать, когда они вернутся? Но как же была рада мама, как же восхищались сестры, когда Жоржи открыл дверь своего дома. Он сначала отдал маме колечко, а сестрам ленты, выслушал их благодарности и восторги, а потом вытащил из своего путевого мешка шкатулку с драгоценностями, подаренными королем. И все поняли, что они навсегда избавлены от бедности.
Соседи и друзья семьи пришли справиться о здоровье Жоржи и о подробностях его путешествия. И пока он рассказывал всем о заморских чудесах и диковинках, мама сбегала на базар и купила курочку, и свинины, и телятины, и фруктов, и овощей, и портвейна. Ужин был замечательный! Жоржи еще никогда не ел так много вкусной и разнообразной еды. Он совсем осоловел от сытости и вина и еле добрался до своего тюфяка в углу каморки.
Наконец-то семейство Барбоза стало богатым и беззаботным. В их новом просторном доме каждый день появлялись самые изысканные яства со всего света. Но какими бы удивительными кушаньями ни угощали их лучшие португальские повара, какие бы заморские блюда ни появлялись на их кухне, на столе всегда стояла тарелка с бакаляу и маленький графинчик портвейна. А чтобы ежедневное употребление бакаляу не приелось, кулинары изобрели 365 способов его приготовления (по числу дней в году). Рецепты настолько отличались по вкусу, что Жоржи, его мама и сестры каждый день как будто пробовали совсем новое блюдо. Вслед за ними бакаляу распробовали и полюбили и другие португальцы. И сегодня в португальских магазинах и ресторанах можно отыскать 365 разных лакомств, сделанных из соленой вяленой трески. И каждое – объедение!
Лампа была девушкой грациозной, утонченной, гибкой, но устойчивой. Формы ее привлекали своей округлостью, а кроме того, у нее была светлая голова и очень приличное образование – ей доводилось заглядывать в умные книги, читать изысканные стихи и следить за решением уравнений матфизики. Это, конечно, наложило отпечаток на круг ее знакомств. Хотя компьютер, который стоял совсем рядом на том же столе, так и не стал задушевным другом. Он был слишком погружен в себя. Между нами говоря – спесив и неприветлив, будто был не проводником всей информации, которая изливалась с его экрана, а ее источником.
И Бах, и Гуно, и Архипова – все отражались в одном лице, плоском и прямоугольном. И если уж совсем откровенно, то имел компьютер морду, и была она кирпичом.
А вот письменный прибор, набитый всякими привлекательными закладками, наклейками, визитками, карандашами и ластиками, Лампе очень нравился. Он был прост и застенчив. Охотно отражал свет Лампы по вечерам и почитал за честь даже самую краткую беседу с ней. К тому же он бывал и полезен. Человек, повелитель всех этих вещей, был немолод и рассеян. Поэтому частенько записывал даты своих встреч ручкой на клочках бумаги. А ручки были верными вассалами письменного прибора. Так что о часах предстоящей вольности Лампа узнавала заранее и среди первых.
Однако самая искренняя и возвышенная дружба связывала ее с настенными часами.
Во-первых, часы были Хранителями времени. То есть по долгу службы соприкасались с бесконечностью. Это возвышало их над остальными предметами, утомляющими своим прагматизмом: угрюмым черным принтером на тумбочке, маленькой люстрой под потолком, книжным шкафом, креслом и даже репродукцией Писсарро на стене.
А во-вторых, часы попросту нравились Лампе отчетливыми цифрами, неутомимой золотой секундной стрелочкой и благородными размеренными движениями тяжелого несуетливого маятника за хрустальным стеклом дверцы.
Но истинную страсть Лампа познала внезапно. Новый телефон человека остался на всю ночь на письменном столе в кабинете. И до утра они с Лампой говорили обо всем. Он был прекрасен собой, чуток и отзывчив. Знал досконально науку, философию, литературу и музыку, имел связи во всех кругах, помнил тысячи занимательных историй, был любознателен и владел множеством способов самовыражения. Когда беседа была спокойной и теплой, они с Лампой оба излучали мягкое свечение. А когда он рассказывал о странах и ландшафтах, то вспыхивал ярким светом, и переливчатые звоночки, которых он не мог удержать, помогали Лампе, никогда в жизни не сходившей со своего места, представить сложность и безбрежность вселенной и одухотворяющего ее начала. Смартфон был идеалистом.
Утром человек зашел в кабинет, небрежно сунул телефон в карман и ушел из дому, по обыкновению не простившись ни с кем… Черное отчаянье овладело Лампой. Она поняла, что телефон, даже если еще когда-нибудь и окажется рядом, больше не заговорит с ней. Что знала она, неведомое ему? Чем могла развлечь? Заинтересовать? Прельстить? В его переменчивом, бурном, подвижном мире она – просто неразличимый камешек на морском берегу.
Свет Лампы померк. Ничто больше ее не зажигало.
