Ночь в лесу была полна страшных звуков и непонятных теней. Один раз Бертрану пришлось схватиться с волком, который, впрочем, не ожидал отпора и убежал, скуля, искать добычу полегче. Чтобы Альдива не упала, Бертран крепко прижимал ее к себе. Так они шли через чащу, пока не вышли на полянку. Там, освещенная звездами, паслась небольшая белая кобылка с прямым витым рогом на лбу. Она поглядела на Альдиву и сказала: «Меня зовут Мадлен. А ты кто? И почему не убегаешь, спотыкаясь о корни деревьев, как все люди, которых я видела с тех пор, как была жеребенком?»
Они познакомились и подружились. Старая графиня приняла ванны в лесной купели. Хоть полностью не выздоровела, но стала значительно бодрей. Готфрид-Бенедикт, обнаружив, что Мадлен совсем не страшна, бросился на нее с мечом, но получил копытом в лоб и под смех придворных дам шлепнулся в грязь. После этого помолвка была тихонько расторгнута, и Альдива вышла замуж за Бертрана. Причем к алтарю она шла, правой рукой опираясь на руку отца, а левую положив на гриву Мадлен, которая осторожно цокала копытцами по мраморному полу Ноттингемского собора.
Со временем Бертран стал графом. Теперь он был очень занят: собирал налоги, вершил суд и трубил в рог, украшенный серебром, поспешая за собаками по лесным тропинкам. А Альдива по-прежнему предпочитала читать книги в библиотеке. У ног ее всегда лежала Мадлен и тоже читала. Вот только перелистывать страницы единорог не умела, и это делал по ее просьбе маленький паж, который устраивался рядом на коврике и строил из кубиков замки для собственного удовольствия.
Человек сотворил семь чудес света, адронный коллайдер и всемирную паутину, но мы бы ничего об этом не узнали, если бы нам не рассказали словами. Слова – единственное, что связывает каждого с остальным человечеством и всеми его достижениями. Сказанные, написанные или отстуканные пальцами по коже слепоглухонемого.
Слова блуждают в ноосфере, расходятся по разговорам, заплывают в сны, накапливаются в объяснительных записках и квартальных отчетах, вспыхивают в апофегмах и гномах, сверкают в полнозвучных рифмах и переливаются в каламбурах.
Они привередливы и капризны, так что некоторые из них не выносят соседства других. В неправильном сочетании слова теряют свой высоковольтный потенциал и обращаются в заурядный набор букв, соответствующий законам комбинаторики.
Слова беспомощны, бесплотны и бесплодны, если нет человека, понимающего их язык.
Они обладают неслыханным могуществом, когда проникают в душу многих. И тогда простые слова «Да будет свет!» и «Все люди равны по природе и перед законом» превращаются в девиз, закон, пароль. И наша жизнь становится невозможной без них.
Из существительных, глаголов и наречий можно плести сложные замысловатые конструкции, которые тревожат туманными подобиями смыслов, хотя внутри пусты, как осиные гнезда. А можно создать легчайшие лесенки, доступные каждому двухлетке, но прочные, как двутавровая балка:
Иногда слова заманивают в ловушку двусмысленности и на многие годы запечатываются в своем поддельном значении. А иногда – у великих поэтов – смысл и вовсе непонятен поначалу:
В слове «хрусталь» звонкость и ломкость, твердость и блеск, прозрачность и сверкание граней затаились между пятью согласными, двумя непримечательными гласными и мягким знаком. Не чудо ли это слово?!
Главная загадка состоит в том, что все десять тысяч русских слов, составляющих средний словарный запас образованного человека, я могу использовать в любую секунду днем и ночью. А вот составить рассказ из них можно изредка. Только когда слова наберутся в какой-то таинственный резервуар так, что давление в нем достигнет необходимого уровня, и они начнут выплескиваться фонтанчиками и разбрызгиваться блестящими капельками. Поэтому рассказ будет коротким – давление быстро падает и нескоро восстанавливается. И о чем будет рассказ, совершенно неизвестно. Прочту – узнаю…
Я знаю четыре алфавита. На самом деле пять, но греческие буквы, выученные в университетском курсе физики, так и остались разрозненными. Рыбка «альфы» – α, домик «дельты» – Δ, пружинка «кси» – ξ и задница «омеги» – ω хороши в уравнениях, а на вывесках в Афинах с большой неохотой складывались в прекрасно знакомые слова:
По-грузински могу прочесть что угодно, но абсолютно ничего не пойму. Ну разве что в метро названия станций и на шоссе – населенных пунктов.
