И что же его убедило? Указание было написано. Не важно – клинописью на глиняной табличке, иероглифами на папирусе, готическими буквами на пергаменте, типографским шрифтом на бумаге или картинкой на крышечке упаковки с творогом. У нас есть инстинктивное, чуть ли не врожденное уважение к написанному тексту. А особенно – к напечатанному.
Для интеллектуала имеет значение, где написано. Для него одно дело – информация из «Электродинамики сплошных сред» Ландау и Лифшица, а другое – из «Краткого курса истории ВКП(б)» И. В. Сталина. Собственно, так они и стали интеллектуалами. Когда научились критиковать достоверность написанного. А рядовой человек напечатанное воспринимает как доказанное. Самим фактом типографского вмешательства. Написано в газете: «Британские ученые открыли, как можно приостановить старение». И читатель знает, что этот этап развития у человечества уже позади. Написано «пищевые добавки являются страшным ядом, отравляющим организм». И принято как истина в последней инстанции. Складывая газету, человек не обеспокоен мыслью: «Отчего это люди, питающиеся исключительно органическими кокосами и сорговыми лепешками, живут до сорока лет, а до восьмидесяти пожирающие гамбургеры с чипсами, запивая кока-колой?» Не подлежит толкованию, ибо напечатано.
Написано: «Жена премьер-министра наняла на должности уборщиц поварих» – и это сообщение важно и необходимо к усвоению, как «Слушай, Израиль, Господь Бог наш есть Господь единый».
Не подумайте, ради бога, что я знаю что-нибудь хорошее о пищевых добавках или об обслуживающем персонале семейства премьер-министра. Ничего не знаю и знать не желаю! Газет много лет не читаю и абсолютной истиной, не подлежащей никаким поправкам, считаю только это:
Первой книгой, которую я прочла, когда буквы перед глазами превратились в слова, имеющие смысл и цепляющиеся друг за друга, была тоненькая детская сказка «Зой и Зоя». Там рассказывалось о двух весенних лучиках, которые спускаются на землю и оживляют природу. Мне было чуть меньше пяти. Потом я читала непрерывно. Занятно, что самое острое литературное переживание моей жизни произошло в школе, на уроке русского языка. Во втором, кажется, классе первого сентября, перелистывая новенькую «Родную речь», я увидела шесть строк. Там было написано:
Картинка была абсолютно четкой. Я уже видела ее, когда мама возила нас с братом в Бакуриани. Но не это поразило меня особенно сильно. Невыносимый восторг вызвало слово ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ, так свободно, уверенно и вольно расположившееся во второй строчке. Я тогда в первый раз и навсегда поняла, что стихотворение – это то, что нельзя пересказать другими словами.
Дальше накатили Андерсен с его первыми печалями, «Чук и Гек», разноцветные томики «Библиотеки приключений» с золотыми пальмами и шпагами на корешках, мушкетеры, капитан Блад – «лично я имею честь быть ирландцем», океаны романтики, безграничная преданность, беспредельная любовь, непонятные слова и целые страницы, в которых происходили необъяснимые, но нисколько не мешавшие моему удовольствию события.
Радость чтения частенько требует участия третьего лица: нам с книгой так хорошо, что хочется поделиться еще с кем-нибудь, кто может понять мой восторг. Отлично помню, как криком призвала папу послушать замечательные строчки:
Мне ужасно понравилась цезура после слов «ее кормил». Читатель понял, что я добралась до «Гавриилиады». И папа тоже понял. Он выслушал, не высказал никаких эмоций, а только посоветовал заняться уроками.
Глава в «Трех мушкетерах», где миледи принимает Д’Артаньяна вместо графа де Варда («Ночью все кошки серы»), тоже содержала необъяснимые несообразности. Например, с какой стати миледи принимала возлюбленного в ночной рубашке? Ведь выслушивать признания и даже дарить поцелуй любви можно было и в парадном платье. И даже куда удобней!
