На этой стадии моя память необычайно оживилась. Как будто некий отдел с зачехленной мебелью, много месяцев запертый на ключ, внезапно снова заработал: двери распахнулись, в помещении замельтешили ошалевшие от собственного рвения сотрудники, отчаянно стараясь рассортировать и зарегистрировать груды перепутанных мыслей, чувств и воспоминаний. Я начал действовать по отношению к Элис точно так же, как она столько лет поступала со мной. Я стал украдкой за ней следить. Ходил за ней по пятам, пока она не падала в объятия Оскара. Каждый вторник Элис уходила «кататься с Валенсией на велосипеде», я крадучись шел следом, и каждый вторник она оказывалась в укромном, но роскошном отеле, где ее уже поджидал Оскар; они ничуть не таились, открыто ужинали в ресторане. Однажды вечером я уселся неподалеку, в баре, и оттуда за ними наблюдал. Сфотографировал их на айфон.[200] Вел записи/[201]
Неделями я ходил за ними по пятам, размышляя, что мне иредиринять дальше. Вроде бы все необходимые ингредиенты малоприятного блюда у меня на руках, но как его лучие приготовить? Проще всего предложить им встретиться со мной, разложить на столе фотографии и бесстрастно наблюдать: не сразу, но постепенно до обоих дойдет, что я знаю все. Интересно, как они себя поведут — разозлятся или станут врать, юлить и изворачиваться.
Но этот вариант меня не устраивал, чего–то в нем не хватало. Однажды вечером я опять последовал за ними в отель, укрылся в баре с рюмкой спиртного, делая вид, что изучаю меню. И вдруг заметил, что даже в меню встречается мелкий шрифт. Ничего из ряда вон выходящего; две звездочки и отсылки к примечаниям: в первом случае —
Месть придала мне сил.
Это блюдо доставит радость любому. Мне плевать на христианские рассуждения про вторую щеку, которую якобы надо подставить. Я вволю наподставлялся, щек уже не хватает.
Всю свою жизнь на этой планете я только и делал, что пытался все смягчить или умерить — смягчал риск и тяжелый опыт, умерял ответственность, смягчал суровость жизни, смягчал смягчение. Смягчал для клиентов и для себя. Смягчал окружающий мир, находил ему оправдания, ив конце концов всем этим умягчением загнал себя в угол — ни охнуть, ни вздохнуть.
Больше никакого смягчения, никакого уклонения от ответственности и риска. Наконец–то я понял, что, когда берешь на себя ответственность, масштаб риска и необходимое мужество — это скелет, на котором держится жизнь, это плоть нашего существования. Я сам до этого допер. Месть — дело рискованное, волнующее и сладостное. Как ребенок, у которого завелась тайна, я строил планы, прикидывал, как провести заключительную операцию; и лучился сдержанным злорадным ликованием: у меня было что–то свое, сокровенное, мое и больше ничье. На самом деле мне это совсем не свойственно — я был точно опоен бурлившим во мне восторгом: у меня есть потрясающая тайна! Я торжествовал, Но позвонила Сандра, и мой восторг получил удар под дых, план мести застопорился: в мой хитрый тайный план вмешалась жизнь.
— Фрэнк, вчера вечером Молли скончалась.
— Ох, Сандра, мне очень жаль, — с машинальным сочувствием произнес я.
— Оно даже к лучшему, Фрэнк, к концу ее страшно мучили боли, но вчера она тихо отошла во сне; для нее это лучший вариант. А перед смертью, пока была в сознании, в мельчайших подробностях обговаривала свои похороны, — в этом вся Молли! Буду очень рада, если ты приедешь.
— Приеду, конечно, — сказал я. — Хочешь, захвачу с собой Элис?
Она хмыкнула и после долгой паузы сказала:
— Решай сам, Фрэнк. Мне все равно, будет она или нет. Может быть, мои слова прозвучат слишком резко, но Элис ведь не удосужилась навестить Молли перед кончиной, так зачем ей являться потом?
Я сказал Элис про смерть Молли, она погрустнела, но, когда я назвал дату похорон, с досадой воскликнула:
— Блин! Я же не смогу пойти. Уезжаю в Шотландию, у нас важная конференция, и мое участие обязательно.
Я и бровью не повел, даже не стал отговаривать ее от поездки — лишь кивнул головой и сказал:
— Не волнуйся, я от нас обоих там буду, а Сандру я предупредил, что ты сейчас безумно занята.
Чувствуя, что поступает гадко, жена сказала:
— Обязательно пошлю Сандре красивые цветы.
— Она это, безусловно, оценит, — без тени сарказма отозвался я.
— Отлично. Тогда закажу прямо сейчас. Да, бедняжка Молли была женщина замечательная. В трудную минуту она всегда меня выручала. Потрясающая женщина.
— Настолько потрясающая, что тебе, блин, лениво сходить на ее похороны! Эгоистка несчастная, как только земля таких носит! — не своим голосом заорал я[202].
