Для Оскара важнее всего сознание, что он подписывает важные бумаги, это придает ему веса, а читать контракт не обязательно. Мне ли этого не знать! Он их никогда и не читал, предоставляя это занятие мелким сошкам. Вроде меня.
Барменша стояла, ожидая, что он заплатит за кофе; Оскар гордо достал отцовскую авторучку[207] и размашисто, с завитушками, расписался на подправленном мной договоре.
— Только и делаю, что без конца подписываю бумаги, — заметил Оскар, навинчивая колпачок на папину ручку, и выпрямился: пусть барменша видит, какой он высокий, мощный, пусть она по достоинству оценит его впечатляющую тучность.
— С вас пять фунтов, — сказала она.
— А, да–да. Гм… Я, лапочка, как наша королева, наличных с собой не нощу: терпеть не могу залапанные бумажки. Уверен, мой младший братик уладит этот казус.
Чудесно! Я сам отыскал лазейку и улизнул из западни.
Я позвал прекрасную барменшу к своему столу — у меня были деньги. Пока я рылся в ящиках, меня обдавало ее сладкое дыхание — мокко с кусочками шоколада.
Показав на что–то в ящике, она спросила:
— Ага, отдохнуть собираетесь?
Она увидела мой паспорт, который я заранее положил в стол.
Можно было бы соврать и сказать: «Да, вот как раз на Майорку. Вы ведь говорили — там замечательно?»
Но это прозвучало бы отвратно и было бы очередным враньем. А я решил, раз уж моя память вернулась, жить по правдеи провозгласил принцип «честность — лучшая политика».
Поэтому я ответил:
— Ну, я собираюсь в путешествие.
— И куда же? — спросила она.
Я не хотел ни врать, ни вдаваться в подробности и сказал:
— В удивительное место.
— И чем же оно удивительно?
— Ну, тем, что оно некорпоративное, ненавороченное и там нет таких, как я.
Она засмеялась:
— Вы чудной все–таки.
Я передал ей деньги.
— Спасибо, я стараюсь. А на самом деле просто пытаюсь говорить правду.
— Ну что же, удачи. А для меня у вас какая–нибудь правда найдется?
Она сказала это игривым тоном, и мое сердце забилось, Я столько мог ей сказать. Я мог бы признаться в своей идиотской любви, мог бы рассказать, сколько радости она принесла в мой тусклый мир… но тут я понял: единственное, в чем я мог бы ей честно признаться, — это в том, что я терпеть не могу кофе.
Мое брачное соглашение вызвало у меня улыбку. Когда мы женились, я его даже не читал, а теперь смотрел на него и радовался. Оно оказывало на меня почти магическое действие. До свадьбы это была больная тема для отца, для меня и для Элис. Отец категорически требовал, чтобы мы его подписали. Я еще более категорически требовал порвать его в клочья. Тут вмешалась благовоспитанная Элис и ради всех нас — чтобы предотвратить семейную распрю, — любезно согласилась его подписать.
Я не склонен к оккультизму, и меня сильно удивило, что бездушный контракт может стать каналом связи с миром духов. Однако же именно так и вышло. Прямо не соглашение, а уиджа — «говорящая доска» для спиритических сеансов.
Своими четкими компактными формулировками папа сплел для меня страховочную сеть. Я остервенело кидался на него, требуя, чтобы он не марал наши большие светлые чувства своим циничным юридическим крючкотворством, а он с подчеркнутой учтивостью пропускал мои нападки мимо ушей, — и слава богу. Ведь в этом соглашении есть все, что мне теперь необходимо. Например, пункт, согласно которому в случае какого–либо «сомнительного с моральной точки зрения» поступка невесты она, уже в статусе жены, не сможет претендовать на какие–либо дополнительные финансовые выплаты от фирмы «Шоу и сыновья» (включая причитающиеся мне премии или дивиденды). А главное — жена лишится права на квартиру, которую любит больше всего на свете, так как это жилое помещение является собственностью фирмы. Кроме того, отец юридически законопатил доступ к деньгам, находящимся в доверительной собственности. Попросту говоря, это означает, что ей причитается половина средств на нашем общем текущем счете, то есть в лучшем случае несколько сотен фунтов. И все.
Слезы выступили у меня на глазах; я сидел один, в полной тишине, вчитываясь в старый договор, но мне казалось, что рядом сидит папа, — то была, наверное, самая волнующая минута в нашей с ним жизни. Спустя долгие годы после своей смерти отец сумел сделать то, на что многие отцы вообще не способны: он сумел меня защитить.
