– Я не знаю, – сказала Магги задумчиво: – нередко, когда я была сердита и недовольна, мне также казалось, что я не обязана всем жертвовать отцу; и я умствовала до-тех-пор, пока мне начинало казаться, что я могу отвергнуть от себя все обязанности. Но из этого никогда еще не выходило ничего хорошего, то было дурное состояние ума. Я, как бы то ни было, на столько в себе уверена, что не сомневаюсь, что предпочту для себя все лишение скорее, нежели чем-нибудь сделать жизнь отца тяжелее.
– Но разве это отравило бы его жизнь, если б мы стали изредка видеться с вами? – спросил Филипп.
Он хотел сказать еще что-то, но удержался.
– О, я знаю, что это ему не нравилось бы. Не спрашивайте меня почему, – сказала Магги грустным тоном. – Отец мой многое так сильно принимает к сердцу. Он вовсе несчастлив.
– Я несчастливее его, прервал с жаром Филипп: – я также несчастлив.
– Почему? – спросила Магги с участием. – И если я не должна у вас этого спрашивать, то уверяю по крайней мере, что очень-очень о том жалею.
Филипп обернулся, с намерением пойти далее, как будто не имея терпение стоять долее на месте, и они вышли из лощины, и молча пошли по дороге, которая извивалась между деревьями и кустами. С тех пор, как Филипп – сказал последние слова, Магги не имела духу настаивать на необходимость расстаться.
– Я стала гораздо-счастливее, – сказала она наконец: – с тех пор, как перестала думать о том, что легко и приятно, и быть недовольною тем, что я невольно делаю, что хочу. Жизнь наша определена – и это большое облегчение, если можно удалить от себя все желание и только думать о том, как бы перенести предназначенные нам испытание и делать то, к чему мы призваны.
– Но я не могу оставить все желание, возразил нетерпеливо Филипп. – Мне кажется, что пока мы живем, мы не можем уничтожить в себе все наши желание и стремление. Есть вещи, которые мы сознаем прекрасными и добрыми, и мы должны желать их. Как можем мы быть довольны без них, пока чувства в нас не заглохли? Я, например, имею страсть к живописи и стараюсь писать картины; но мои усилия тщетны, и это меня огорчает и будет огорчать до-тех-пор, пока способности мои притупятся, как зрение у старых глаз. Кроме того, есть многое другое, чего бы мне хотелось… При этом Филипп остановился в нерешимости, но потом продолжал: – то, что другие имеют, и чего я всегда буду лишен. В моей жизни никогда ничего не будет великого или прекрасного; лучше было бы мне не жить!
– О, Филипп! – сказала Магги: – мне жаль, что вы это думаете. Между тем сердце ее начало биться от выражение грусти и неудовольствия Филиппа.
– Хорошо же, – сказал он, быстро обернувшись к ней и с мольбою устремив на нее свои серые глаза: – я был бы доволен своей жизнью, если б вы позволили мне видеть вас иногда. Потом, приведенный в себя выражением испуга, отразившемся на ее лице, он снова стал глядеть в сторону и продолжал спокойно: – у меня нет друга, которому я бы мог поверит все – никого, кто бы сколько-нибудь дорожил мною; и если б я мог только видеть вас изредка, и вы бы позволяли мне поговорить с вами немного и оказывали бы мне некоторое расположение; если б мы могли всегда остаться друзьями в душе и помогать друг другу – о! тогда я дошел бы до того, что был бы доволен своей жизнью!
– Но где и как можем мы видеться с вами, Филипп? – спросила Магги в недоуменье.
Могла ли она в самом деле сделать ему добро? Было бы очень тяжело проститься с ним сегодня для того, чтоб никогда более не говорить с ним. Ей представлялся новый интерес, могущий разнообразить ее дни, и было гораздо-легче отказаться от этого интереса заблаговременно, нежели вкусив его.
– Если б вы позволили мне видеть вас здесь, гулять с вами, я был бы доволен даже, если б это было не чаще одного или двух раз в месяц: это не могло бы вредить ничьему счастью, а усладило бы мою жизнь. К тому ж, продолжал Филипп с изобретательностью двадцатилетней любви: – если есть вражда между нашими семействами, то мы тем более должны стараться уничтожить ее нашей дружбой. Я хочу сказать, что влиянием нашим на обе стороны мы можем принести исцеление тем неизвестным мне ранам, которые могли быть сделаны в прошедшем. К тому ж я не думаю, чтоб была какая-либо неприязнь со стороны моего отца: мне кажется, даже, что он доказал противное.
