Магги воротилась с начавшеюся уже внутренней борьбой; Филипп же пошел домой, чтоб вспоминать и надеяться. При первом взгляде мы не можем удержаться, чтоб строго не осудить его. Он был четырьмя или пятью годами старее Магги и вполне сознавал свои чувства к ней; вследствие чего мог бы предвидеть, какой характер подобные свидание имели бы во мнении посторонних лиц. Но мы не должны, однако ж, за одно это считать его эгоистом и полагать, что он решился бы просить у нее подобных свиданий, если б не уверил себя, что в то же время старается усладить сколько-нибудь жизнь Маити и что эта цель даже руководит им гораздо-сильнее его собственных видов. Он мог таким образом оказывать ей участие и помощь. К тому ж в ее обращении с ним не было ничего говорящего о любви; это было не более, как выражение той невинной детской привязанности, которую она оказывала ему, когда ей было двенадцать лет. Быть может, она никогда не полюбит его иначе; быть может, даже ни одна женщина неспособна полюбить его. «Но что ж» думал он, «я перенесу это; по крайней мере, я буду иметь утешение видеть ее, чувствовать некоторого рода близость к ней». И он страстно хватался за возможность, что она его полюбит; может быть, ее чувства к нему станут расти в ней, если только она причислит его к тем лицам, которых, она с своей живой и впечатлительной душой привыкла ежедневно окружать нежными и заботливыми попечениями. Если возможно какой-либо женщине полюбить его, то, Конечно, этою женщиною, может быть, именно только лишь Магги: в ней был такой избыток любви и не было никого, кто, бы имел на нее исключительные права. За тем он чувствовал сожаление о том, что такой ум, каким она обладала, погибал, как молодое дерево, от недостатка света и пространства, в котором оно могло бы расти и развиваться. Он мог спасти ее, уговорив бросить ее систему лишений; он бы сделался ее ангелом-хранителем; он все готов был перенести и сделать за нее, лишь одно казалось ему невозможным – не видеть ее.
В то время, как житейская борьба Магги почти исключительно происходила внутри ее, так что одно незримое полчище боролось с другим и сраженные призраки вставали снова, Том был занят более шумною и пыльною деятельностью, борясь с более существенными препятствиями и одерживая более ощутительные победы. Так было со времен Гекубы и Гектора – внутри ограды женщины, с распущенными волосами и с воздетыми для молитвы руками, следят за ходом житейской борьбы издали, наполняя свои длинные, ничем не занятые дни опасениями и ожиданиями; за оградой же мужчины в жестоком бою с небесными и земными препятствиями, подавляют настоящею деятельностью воспоминание о прошедшем и, в пылу схватки, теряют способность ощущать страх и самые раны. Из того понятия, которое вы могли составить о Томе, вряд ли вы можете ожидать для него неудачи в каком бы ни было предприятии, на которое он твердо решился; вероятно, многие готовы были бы биться за него об заклад, несмотря на то, что он имел мало успеха в изучении классиков. Но дело в том, что в последнем случае Том никогда не искал успеха; да и действительно ничто так легко не может сделать из человека дурака, как та педагогическая система, которая имеет целью переполнить его ум огромным количеством предметов, нисколько для него незанимательных. Теперь же твердая воля Тома находила пищу в его честности, гордости, семейном горе, личном честолюбии, и связывала их в одну непреодолимую силу, сосредоточивавшую в себе все его усилия и не допускавшую минуты отчаяние. Дядя Дин, который следил за ним шаг за шагом, скоро стал ожидать от него многого, даже несколько гордиться тем, что поместил в торговый дом племянника с такими превосходными коммерческими способностями. Услугу, которую дядя оказал ему, доставив это место, Том вскоре понял из намеков дяди Дина о том, что чрез несколько времени его, может быть, в известные времена года станут посылать путешествовать для покупки разных грубых принадлежностей, поименовывать которые мы здесь не станем, дабы не оскорбить нежных ушей наших читательниц; вероятно, с этого целью в те часы, когда Том надеялся закусить у себя один, дядя Дин приглашал его зайти к нему посидеть с ним часок, и проводил этот час в преподавании советов и увещаний относительно привоза и вывоза, с случайными отступлениями менее непосредственной пользы насчет относительных для купцов Сент-Оггса выгод перевозки товаров на своих и на иностранных судах, предмете – которого мистер Дин, как судовладелец, естественным образом любил слегка касаться, когда он разгорячался беседою и вином.
