– Это могло бы мне доставить счастье. Если б я был, как другие, с горечью возразил Филипп: – я бы мог, как и они, достигнуть значение и отличие одною только посредственностью; по крайней мере, мне было бы доступно та чувство довольства, которое заставляет людей забывать отсутствие более возвышенных благ. Быть может, тогда и общество Сент-Оггса показалось бы мне приятным. Но в моем положении только какой-нибудь блестящий талант, который бы возвысил меня над общим уровнем провинциальной жизни, может доставить счастье да и еще одно – любовь могла бы заменить и талант.
Магги не слышала конца; слова Филиппа пробудили дремавшее в ней чувство недовольства судьбой.
– Я пони маю, что вы хотите сказать, – сказала она: – хотя я знаю гораздо менее вашего. Я также полагала, что никогда не буду в состоянии вести жизнь однообразную, заниматься мелочами, дрязгами, и не знать ничего возвышенного. Но, милый Филипп, мне всегда кажется, что мы только малые дети, о которых печется кто-то, кто мудрее всех нас. Не следует ли нам всегда и во всем покоряться судьбе, каковы бы ни были наши лишение? В этой мысли я нахожу утешение; эти последние два-три года мне даже приятно уничтожать свою собственную волю.
– Да, Магги, с жаром возразил Филипп: – и вы предаетесь самому узкому, самообольщающему фанатизму для того, чтоб избегнуть страданий; вы хотите заморить, уничтожить все благородные стремление вашей души. Напрасно вы думаете, что покорность судьбе приносит радости и душевное спокойствие. Покорность судьбе, это – добровольное безропотное перенесение страданий, которым нельзя помочь и которым не предвидится исхода. Заглушить же в себе все чувства, разорвать все связи с обществом не значит покориться судьбе. Я не покоряюсь судьбе. Я даже уверен, что никогда не приду к этому убеждению. И вы не покоряетесь судьбе, вы только сами себя обманываете.
Губы Магги дрожали; она чувствовала, что в словах Филиппа было много правды, но в то же время она сознавала, что, в применении к настоящим обстоятельствам, они были совершенно ложны. Это двоякое впечатление вполне соответствовало двоякому побуждению говорившего. Филипп действительно был твердо убежден в том, что говорил; он говорил это с таким жаром, потому что эти слова представляли важный довод, опровергавший намерение Магги, противное его желанием. Но личико Магги, которому слезы придавали какое-то детски-прекрасное выражение, пробудило в нем более нежные и менее эгоистические чувства. Он взял ее за руку и – сказал нежно:
– Но постараемся не думать об этом в течение этого краткого получаса. Мы, ведь, останемся друзьями, несмотря на разлуку… Мы всегда будем думать друг о друге. Я буду счастлив, покуда вы живы, потому что буду надеяться когда-нибудь быть вам полезным.
– Какой добрый брат вы были бы! – сказала Магги, улыбаясь сквозь слезы: – я думаю, вы так бы пеклись обо мне, так бы дорожила моей любовью, что даже я чувствовала бы себя счастливою; вы любили бы меня на столько, что все сносили бы, все бы прощали. Вот, что я всегда желала видеть в Томе. Я никогда не довольствовалась малым – вот почему мне лучше бы и не мечтать о счастье… Музыка никогда не удовлетворяла меня: мне всегда хотелось, чтоб поболее инструментов играло вдруг, чтоб голоса были глубже, полнее. Продолжаете ли вы еще петь, Филипп? прибавила она отрывисто, как бы забыв, о чем говорила прежде.
– Да, ответил он: – почти каждый день. Но, ведь, мой голос только посредствен, как и все во мне.
– Так спойте мне что-нибудь, хоть одну песенку, прежде чем я уйду, что-нибудь такое, что ни певали по субботам вечером в Лортоне, когда мы оставались одни в гостиной, а я закрою глаза, чтоб лучше слышать.
– Знаю, знаю! – сказал Филипп.
Магги закрыла лицо руками, и он запел Sotto-voce (любовь в ее глазах играет) и потом сказал:
– Ведь это оно – не так ли?
– Нет, нет, я не останусь здесь! вскричала Магги, вскакивая с своего места: – оно только будет меня всюду преследовать. Идемте, Филипп. Мне пора домой.
И она пошла, так что он принужден был встать и последовать за нею.
– Магги, – сказал он увещательным тоном: – не упорствуйте в этом добровольном, безумном тиранстве. Мне грустно и страшно видеть, как вы подавляете и насильствуете свою природу. Еще ребенком, вы были полны жизни. Я полагал, что из вас выйдет женщина с блестящим умом и пылким воображением. Да и теперь еще, когда вы только не облекаетесь в унылый покров молчание, она проглядывает на вашем лице.
– Зачем вы говорите с такою горечью, Филипп? – сказала Магги.
– Потому что я предвижу, что это дурно кончится; вы не в силах будете перенести этой добровольно-налагаемой на себя муки.
– Мне дадутся силы свыше, – сказала Магги.
– Никогда, Магги! Никому не даются силы переносить то, что неестественно. Не подумайте, что этим образуется твердый характер. Вы не хотите удовлетворить теперь этим стремлением, этой потребности разумных наслаждений, и увидите, с какой яростью они овладеют вами, когда вам придется снова попасть в свет.
Магги вздрогнула и бросила испуганный вгляд на Филиппа.
