Менее чем неделю спустя, Магги была снова в Сент-Оггсе, по-видимому, в том же положении, как до отъезда. Ей легко было находить предлоги, чтоб проводить свои утренние часы отдельно от Люси: ей нужно было сделать обещанные визиты, тетке Глег, да и с матерью, естественно, хотелось оставаться как можно более это последнее время; притом же, им обеим приходилось хлопотать о новом хозяйстве Тома. Но Люси не хотела слышать никаких отговорок, когда Магги отказывалась быть у нее вечером: она должна была возвращаться до обеда от тетки Глег – «иначе я тебя вовсе и видеть не буду», прибавляла Люси с слезливою гримаскою, которой невозможно было противиться. Стивен Гест бессознательно взял привычку обедать как можно чаще у мистера Дина, чего он прежде избегал, сколько мог. Сперва он говорил себе по утрам, что он не будет там обедать, не пойдет туда даже вечером, пока Магги не уедет. Он даже обдумывал планы различных путешествий в эту прекрасную июньскую погоду: головная боль, которою он постоянно оправдывал свое молчание и глупость, могла послужить отличным предлогом к поездке. Но путешествие не предпринималось и четыре вечера кряду утреннее намерение не приводилось в исполнение, напротив, вечера эти стали представляться как минутки, когда удастся еще раз увидеться с Магги, похитить у нее еще один взгляд, еще одно прикосновение ее ручки. И зачем нет? Им нечего было прятать друг от друга: они объяснились во взаимной любви и добровольно отказались от нее. Честь и совесть разделяет их – так решила Магги в глубине души; но отчего бы им не поменяться последним взглядом прежде, чем они расстанутся и погаснет для них странный, очаровательный свет, в котором они представлялись друг другу.
Движение Магги отличались все это время каким-то спокойствием и даже ленью, которая противоречила совершенно ее обыкновенной пылкости и живости; но Люси не искала для этой перемены другой причины, кроме положение Магги между Филиппом и братом, и добровольного, скучного изгнания, ожидавшего ее впереди. Но под этим наружным спокойствием скрывалась страшная внутренняя борьба, какой Магги еще никогда не знавала: ей казалось, что все худшее зло в ней лежало дотоле в засаде и теперь выступило вперед с ужасающею, неотразимою силою. Были минуты, когда бесчувственное самолюбие овладевало ею: зачем не пострадать Люси – зачем не пострадать Филиппу? Ведь пострадала же она сама лучшие годы жизни; разве ей другие чем-либо жертвовали? Теперь, когда полная жизнь – любовь, довольство, богатство, роскошь – все, чего могла желать ее пылкая природа, все это было у нее под руками, зачем же не ей, а другому воспользоваться этими благами – другой, которой все это, быть может, и ненужно? Но сквозь эту бурю новых страстей, слышались по временам отголоски прежних чувств, все усиливаясь, пока буря, казалось, стихала. Была ли соблазнявшая ее жизнь действительно то полное существование, предмет ее мечтаний? Куда же денутся в таком случае все ранние ее подвиги, все сочувствие к чужим страданиям, все привязанности, наполнявшие ее прошлые годы, божественное предчувствие чего-то выше и лучше мелких привязанностей здешнего мира. Для нее было бы так же легко видеть без глаз, как наслаждаться существованием, которое приобреталось ценою лучших ее верований. Наконец, если для нее страдание было столь тяжко, каково будет оно для других? «О, Боже! Дай мне силу перенести испытание и не причинять горя ближним».
Как могла она поддаться подобному искушению, казавшемуся ей когда-то столь же невозможным, как обдуманное злодеяние? Когда, в какую злополучную минуту запало ей в душу чувство, противное ее правоте, привязанностям, признательности? Зачем не отшатнулась она сразу от этого гнусного чувства? Но это странное, упоительное чувство не может, не должно взять верх над нею; оно останется лишь внутри ее источником мучений… так отчего же, думала она, подобно Стивену, не насладиться еще несколькими минутами немого признание перед роковой разлукой. Ведь и он страдает. Она замечала перемену в нем день за днем; она видела усталый вид, с каким он, равнодушный ко всему остальному, следил только за нею, как скоро его оставляли в покое в обществе. Могла ли она не ответить иногда на умолявший взгляд, полный любви и страдание, который всюду преследовал ее? Она все реже и реже отказывала ему в этом скудном утешении, так что, наконец, весь вечер для них был одним долгим взором, весь день они думали об этом взгляде, и когда он наставал, то забывали обо всем другом. Только еще в одном Стивен принимал участие – в пении: это был также тайный разговор с Магги. Быть может, он и не сознавал ясно, что поступками его руководило тайное желание – противоречившее всем прекрасным его намерением – желание упрочить свою власть над нею. Вглядитесь попристальнее в свои собственные поступки и речи, вы заметите, как часто нами управляют побуждение, не оправдываемые совестью, и поймете противоречие в поведении Стивена.
