Том почувствовал неприятную тревогу, снимая свой шерстяной шарф и прочее верхнее платье. Он видел Филиппа Уокима, в Ст. – Оггсе, но всегда отворачивался от него кА можно скорее. Ему неприятно было иметь товарищем калеку, даже если бы Филипп и не был сыном дурного человека. А Том не пони мал, как сын худого человека мог быть хорош. Его собственный отец был хороший человек и он готов был подраться с каждым, кто – сказал бы противное. Он был в неопределенном состоянии смущение, смешанного с дерзкою отвагою, следуя за мистером Стеллингом в классную комнату.
– Вот вам новый товарищ, Теливер, – сказал этот джентльмен, входя в классную комнату, – мистер Филипп Уоким. Я оставлю вас, чтоб вы сами познакомились между собою. Я полагаю, вы знаете немного друг друга, ведь вы соседи.
Том смотрел в смущении; Филипп, между тем, поднялся и поглядывал на него с робостью. Том не хотел подойти первый и протянуть своей руки и совершенно не приготовился сказать: «как вы поживаете?»
Мистер Стеллинг вышел и затворил за собою дверь. Стыдливость мальчика пропадает только в отсутствии старших.
Филипп в то же самое время был слишком горд и слишком робок, чтобы выйти на встречу к Тому. Он думал или, лучше сказать, чувствовал, что Тому было неприятно смотреть на него. Каждому почти было неприятно на него глядеть: и его безобразие было заметнее, когда он ходил. И так они оставались, не пожав друг другу руки, не разговаривая даже между собою, пока Том грелся у огня, посматривая по временам украдкою на Филиппа, который, казалось, рассеянно рисовал различные предметы на листе бумаги, лежавшем перед ним. Он уселся снова и думал, рисуя, что ему сказать Тому и как победить свое собственное отвращение начать первому знакомство.
Том чаще и чаще поглядывал на лицо Филиппа, которое он мог видеть, не замечая горба: и действительно это было довольно приятное лицо – стариковское, как думал Том. Он разгадывал теперь сколькими годами Филипп был старше его. Анатом, даже простой физиономист увидел бы, что безобразие Филиппа не было от рождение, но следствием какого-нибудь несчастного случая в детстве. Тому подобные различия были неизвестны, и в его глазах Филипп был просто горбуном. Он имел неопределенную идею, что безобразие сына Уокима находилось в некоторой связи с мошенничеством этого адвоката, о котором, он слышал, отец его часто говорил с таким жаром, и он чувствовал также известный страх перед ним, как человеком опасным, который не мог драться открыто, но делал зло исподтишка. Возле академии мистера Якобса жил горбатый портной, который был очень нелюбезного характера и которого обыкновенно преследовали мальчишки исключительно вследствие его неудовлетворительных нравственных качеств, так что Том действовал здесь не без положительного основания. Меланхолическое лицо этого мальчика, однако ж не имело ни малейшего сходства с физиономиею портного; темные волосы, его окаймлявшие, были волнисты и завивались на концах, как у девушки: Том находил это очень жалким. Этот Уоким был бледный, слабенький мальчик; очевидно, он не умел играть ни в одну порядочную игру; но он завидным образом владел своим карандашом и рисовал один предмет за другим без малейшего труда. Что это он рисовал? Том теперь совершенно согрелся и искал чего-нибудь нового. Конечно, приятнее было иметь собеседником злого горбуна, нежели стоять и смотреть из окна классной комнаты на дождь, колотя ногою по панели; что-нибудь могло случиться теперь каждый день, ссора даже; и Том думал: лучше показать Филиппу, чтоб он с ним не пробовал своих шуток. Он вдруг отошел от камина и взглянул на рисунок Филиппа.
– Ба! осел с корзинками, испанская собака и куропатки в пшенице! воскликнул он. Удивление и восторг разом развязали ему язык. – Ай мои пуговочки! хотелось бы мне так рисовать. Я буду учиться рисованью в это полугодие; покажут ли мне как делать ослов и собак?
– О! вы можете рисовать их и не учась, – сказал Филипп. – Я никогда не учился рисованью.
– Никогда не учился! – сказал Том в удивлении. Помилуйте, когда я рисую лошадей и собак, головы и ноги у меня никак не приходятся, хотя я вижу, как бы они должны быть. Я сумею нарисовать домики, разные трубы и окошки в кровле, и все в этом роде. Пожалуй, мне удались бы и собаки и лошади, если б я постарался более, прибавил он, думая, что Филипп подымет нос, если он будет слишком откровенно сознаваться в своих недостатках.
– О, да! – сказал Филипп, это очень легко. Вы только должны смотреть на вещи и рисовать их по нескольку раз. Что вы сделали худо один раз, можете поправить в другой.
– Но учили ли вас чему-нибудь? – спросил Том, начиная подозревать, что искривленный хребет Филиппа мог быть источником замечательных способностей. Я думал, вы были долго в школе?
– Да, – сказал Филипп, улыбаясь: – меня учила по-гречески, по латыни, математике, чистописанию и подобным этому вещам.
– Послушайте, вы не любите латыни? – сказал Том, понижая свой голос с доверчивостью.
– Так себе; большего внимание я на нее не обращаю, – сказал Филипп.
